В лифте вы прислонились спиной к панели с кнопками и закрыли глаза. Ваш левый глаз, как уже сказано, заплыл, так что, если хорошенько подумать, вы закрыли только правый. Мне пришлось попросить вас сделать шаг в сторону, чтобы я смог нажать на кнопку четвертого этажа.
Между этим сообщением и собственно рвотой прошло меньше секунды. Я отступил на шаг назад, но пространство для маневра в лифте ограниченно. Я не рискнул посмотреть вниз, я подозревал, что на мои брюки и ботинки тоже попало, и пытался, насколько возможно, дышать только ртом.
Вы вытерли губы тыльной стороной руки, а потом посмотрели на меня налитым кровью слезящимся глазом.
Я просто продолжал дышать. Дышать спокойно, уговаривал я сам себя. Между тем я смотрел в этот налитый кровью глаз.
Вы сказали эт без всякого нажима. Точно так же, как до этого о грозе. И о жене, которая, в вашем представлении, осталась на празднестве.
Словом, я спрашивал себя, какая часть вашего мозга сейчас обращалась ко мне. Та часть, которая не помнила точно, где вы и с кем, или другая часть, о которой иногда говорят в связи со стариками: они понятия не имеют, куда минуту назад положили очки, но как мама семьдесят лет назад целовала их на ночь, врезалось в их память навсегда.
Теперь и я, в свою очередь, мог бы спросить вас о многом, но я боялся, что та часть вашего мозга, которая сейчас погрузилась в далекое прошлое, вдруг снова закроется – чтобы больше никогда не открываться.
Поэтому я сказал только, что тоже когда-то об этом думал. Я сказал это, не отводя взгляда от вашего глаза. Я сказал, что всегда хотел спросить об этом Лауру, но вечно забывал.
Лифт остановился на четвертом этаже. Со всей быстротой, на которую способен, я толкнул дверь, чтобы ее открыть.
Могло ли быть такое? – спрашивал я себя. Возможно ли, что Лаура сознательно заманила этого учителя истории в домик? Для моей книги, для «Расплаты», это не имело решающего значения. Но в последующие годы я все-таки часто над этим задумывался. А что думаешь ты, Герман?
Вы поискали что-то в брючных карманах, потом глубоко вздохнули. На сей раз я опоздал. Прежде чем я смог вас остановить, вы нажали на звонок у своей двери.
Сейчас ваша жена откроет дверь, подумал я. Пожалуй, это мой последний шанс.
И я сказал, что у меня есть для вас новый материал.
Я знаю. За дверью послышались приближающиеся шаги, затем звук отодвигаемого засова, поворачиваемого замка. У меня, Герман, тоже есть для тебя новый материал. Новый материал, который тебя точно заинтересует. Самое время все подчистить. Сейчас поздновато, но заходи завтра вечером. Например, где-нибудь после ужина. Как тебе это?
Я начинаю с фильма у цветочной палатки. Без звука, даже без музыки, только стрекотание проектора.
– Это же здесь, напротив, наискосок, – говорите вы.
– Да, – говорю я. – Тогда эта цветочная палатка еще стояла там, на той стороне. Только гораздо позже ее перенесли на нашу сторону улицы. А там, где теперь кафе, была закусочная, здесь ее не так хорошо видно, но она есть. Кулек жареной картошки с майонезом стоил двадцать пять центов, а кулек побольше – тридцать пять.
В кадр вхожу я. Долговязый подросток, волосы до плеч, узковатая футболка, джинсы, резиновые сапоги ниже колен (зеленые, но цвет приходится додумывать), отвернутые сверху.
«Господи, да какой же я тут тощий!» – думаю я; я искоса бросаю взгляд на вас и вашу жену. Ваша жена сидит на диване, вы удобно расположились на кушетке. У вас на губах играет улыбка, которую нельзя назвать иначе, чем веселой.
– Внимание! – говорю я.
Долговязый подросток (я) мешком падает перед цветочной палаткой; сапогами я бьюсь о плитки тротуара, описывая полукруг, и в то же время выделываю судорожные движения левой рукой. Сначала продавец и две покупательницы, женщина средних лет и девушка, растерянно смотрят, ничего не предпринимая. Потом я встаю, пожимаю руку продавцу и ухожу из кадра в левом нижнем углу.
Я слышу ваш смех. Снова искоса смотрю, но вы не смотрите в ответ, ваш взгляд по-прежнему направлен на стену, на дрожащее изображение. Тем временем мы с Давидом стоим в лифте, в этом лифте, в лифте нашего дома, и по очереди строим рожи прямо в камеру.
– Великолепно! – говорите вы. – Я знал, что это существует, но, конечно, никогда этого не видел.
