Уважаемый господин М. полностью

«А где это точно, Ретраншемент? Я о нем даже никогда не слышал». Они лежали, прижавшись друг к другу, в постели, на кровати в гостинице у выезда в сторону Утрехта. Лаура перегнулась через него, чтобы взять с тумбочки пачку сигарет. Их отношениям было две недели; тогда они еще делали это дважды, один раз торопливо, как в кино, – одежда стянута у самой двери, трусики и обувь разбросаны от двери до кровати, – а потом, после одной или двух сигарет, еще раз, медленно, со всем вниманием, дожидаясь друг друга. «Я больше не ездила, – рассказала она ему о домике родителей в Зеландии. – Когда я была маленькой, для меня это было приключение, а потом стало скучно с одними родителями и братишкой». Он спросил ее, где это точно в Зеландии, просто так, на самом деле это его не интересовало, но, услышав название Ретраншемент[19], он подумал, что она его дурачит. «Это не в самом Ретраншементе, а в маленькой деревеньке поблизости от него. В Терхофстеде. Прошлым летом мы с друзьями ездили туда целой компанией. И опять было здорово».

В последний вечер у него дома, в тот самый вечер, когда она потеряла в ванной сережку, она рассказала, что в осенние каникулы снова поедет туда с компанией друзей.

Как-то вечером, за несколько дней до рождественских каникул, он позвонил ей.

– Не вешай трубку! – сказал он поспешно. – Мне надо сказать тебе что-то важное.

Он услышал, как она вздохнула на другом конце провода; он постарался не думать о десяти своих предыдущих звонках, когда только дышал в микрофон.

– Пожалуйста, Ян, – сказала она. – Пожалуйста. Перестань.

– Ты права, – сказал он быстро. – Я перестану. За этим я тебе и звоню. Чтобы сказать тебе, что больше не буду.

Он был пьян, он изо всех сил старался говорить в бодром темпе – в надежде, что тогда она этого не заметит, – но чувствовал, как его слова поскальзываются, какого труда им стоит сохранять равновесие, как слова прилипают друг к другу.

– Ян, я кладу трубку. Мне это совсем не нужно.

– Подожди! Подожди немножко! Дай мне договорить, я скоро закончу. Потом можешь вешать трубку.

Теперь он был готов услышать короткие гудки, но трубку она не повесила; она ничего не говорила, но и не отключалась.

«Мне не хватает тебя, Лаура. Без тебя я не могу жить. Без тебя я и не буду дальше жить. Еще до конца года я разделаюсь с этим».

Прикрывая микрофон одной рукой, другой он схватил и поднес к губам бутылку виски.

– Я хочу в последний раз с тобой увидеться, – сказал он, сделав три глотка. – Нет, это не то, что ты думаешь, – добавил он быстро, снова услышав, как она вздохнула. – Я ничего от тебя не хочу, клянусь. Я только хочу проститься с тобой по-человечески. После этого, обещаю, я больше не буду тебе звонить. Скажи только где. Просто в кафе, где хочешь. Завтра. Или послезавтра.

– Завтра я не могу. А послезавтра меня здесь не будет. Я уезжаю.

Он почувствовал какой-то пузырь под самой диафрагмой, пузырь, который рвался наружу. Он снова прикрыл микрофон рукой и попытался рыгнуть, но наверх вышло только немного виски, виски и еще что-то.

– Куда ты едешь?

Нет, об этом он не должен был спрашивать.

– Мои родители едут в Нью-Йорк, – сказала она.

– Ты едешь в Нью-Йорк? Как здорово! А ты едешь уже послезавтра? Ну, может быть, мы еще можем…

«Может быть, тогда мы можем встретиться еще сегодня вечером?» Но хорошей эта мысль не была, он не знал, который час, – он знал, во сколько ей позвонил, но потом потерял всякое представление о времени.

– Я с ними не еду, – сказала она. – С ними едет братишка.

Вот тогда-то он и понял – несмотря на шум в пьяной голове, – понял, что не должен дальше расспрашивать. Ее родители едут в Нью-Йорк. С братишкой. Она сама себе хозяйка, у нее нет причин куда-то уезжать, но она все-таки уезжает, она сама только что это сказала.

С ним! Он зажмурился. В течение трех секунд он думал о женоподобном теле Германа, о сосульках его немытых волос, о бисерном браслете у него на запястье, о его вонючих резиновых сапогах, о его уродливой челюсти. Черт, как это возможно?

– У меня идея, – сказал он. – Все на твое усмотрение. Ты не хочешь увидеться со мной сейчас. Ты не можешь увидеться со мной сейчас. Давай тогда договоримся, что ты позвонишь мне сама. Когда у тебя получится. Может быть, сейчас ты еще думаешь, что нам не нужно видеться, но, Лаура, это не так. А когда – решать тебе. От меня ты больше ничего не услышишь.

На заправочной станции между Гусом и Влиссингеном, где он остановился, не оказалось карты Франции, зато была подробная карта Зеландии. С этой-то картой он и сверился назавтра на чердаке, в первом утреннем свете. Ближайшим крупным населенным пунктом был Слейс. Терхофстеде тоже был обозначен на этой карте, он кое-как запомнил дорогу – и туда, и обратно.