«Да, – подумал он. – Так я и сделаю. Так будет лучше. Лучше для всех: не в последнюю очередь – для меня самого, но, так или иначе, лучше и для моих дочек».
Мы пойдем в Звин. Что там должно случиться, я тогда еще не знал, но так или иначе – не в Слейс, не в гараж.
В некотором смысле это противоречило всякой логике, что я вполне сознавал. Чем скорее мы найдем гараж, чем скорее можно будет починить машину Ландзаата, тем скорее он сможет уехать, уехать из нашей жизни.
Но в то утро я рассуждал, не руководствуясь логикой. Историк приехал к нам непрошеным гостем. Он вторгся в нашу – до тех пор вневременную – жизнь, во всяком случае, с его приезда все тянулось слишком долго. Он не уезжал, он завис, как застаивается воздух, спертый воздух, который уже вскоре начинает вонять.
Не исключено, что мы найдем в Слейсе какой-нибудь гараж, который окажется открыт. С нами придет ремонтник – взглянуть на машину, или они пошлют автокран, чтобы ее забрать, – автокран, который, возможно, пройдет по снегу. Может быть, машину можно починить в тот же день, но возможно и такое, что ремонт займет несколько дней, что нужно будет заказывать запчасти. Ян Ландзаат вызовется переселиться в гостиницу в Слейсе? Вернется в Амстердам?
И вот еще что, рассуждал я, повинуясь своей сиюминутной логике, которая, возможно, больше не была логикой, а может, и была. Допустим, машина завелась бы еще сегодня, что мы смогли бы вытолкнуть ее из снега, что Ян Ландзаат –
Он проиграл сражение, но не войну. Учитель однажды сам сказал это на уроке истории. Это была какая-то знаменитая цитата, не помню чья. Ян Ландзаат понимал, что здесь, в Терхофстеде, он больше ничего не добьется, в этом я был уверен: что сейчас он отступился, что он пойдет на попятную и, если двигатель заведется, в самом деле уедет.
А через неделю? Через месяц? Отступится он совсем, выбросит Лауру из головы навсегда или просто-напросто начнет все снова? Другими средствами. Применяя новую тактику.
Нет, мне нужно было что-то сделать, чтобы это закончилось навсегда. Что-то такое, из-за чего он навсегда исчезнет из нашей жизни. Поэтому у моста через канал я направил его не в ту сторону. Поэтому я его и снимал: в доказательство, хотя тогда я еще не знал, в доказательство чего.
За мостом тропинка стала шире, фактически это была уже не тропинка, а дорога; грунтовая проселочная дорога или настоящая дорога с асфальтовым покрытием – этого не было видно под толстым слоем снега, да это и не имело никакого значения, но благодаря ширине дороги мы могли – хотя бы теоретически – идти рядом друг с другом. А это было последнее, чего бы мне хотелось, буквально все мое тело сопротивлялось соседству историка, поэтому время от времени я отставал, чтобы держаться хотя бы в полуметре позади него. Но тогда Ян Ландзаат тоже замедлял шаг, так что мне приходилось выбирать: тащиться еще медленнее или снова шагать вровень с ним. Может быть, он что-то подозревал или просто был настороже с тех пор, как увидел камеру, – не хотел, чтобы я его еще раз незаметно снял.
До тех пор не было ни разговоров, ни даже побуждений к разговорам. Я сам не собирался заговаривать первым – в первую очередь потому, что не имел никакого желания, а во вторую очередь…
– Ты часто снимаешь этой штукой? – спросил Ян Ландзаат.
Он шел в полуметре впереди, но замедлил шаг, так что мне пришлось идти рядом.
– Я хочу сказать, я предполагаю, что часто; меня больше интересует, что именно ты снимаешь.
Я ответил не сразу; я понимал, что предпочел бы молчать, как и раньше, – может быть, это молчание было неловким для него, но не для меня.
Но не дать никакого ответа было невозможно. Тогда, наверное, учитель пожал бы плечами и сказал что-нибудь вроде «Мне все равно, что ты не хочешь разговаривать, меня этим не проймешь». Это дало бы ему некоторое моральное превосходство, чего быть не должно.
– Да все подряд, – сказал я.
– Да? Все подряд? Или в основном учителей?
Я спрятал камеру в карман куртки и в кармане взвесил ее на руке: она, конечно, была тяжелая, но не настолько, чтобы использовать ее не по прямому назначению.
– Хорошенькую же репутацию ты заработал себе среди преподавателей, – сказал Ландзаат. – Ты и Давид. Тем, что вы делаете. Издеваетесь над всеми. Ведете себя в классе как дебилы, а потом снимаете, как учителя на это смотрят.
Я не ответил, чувствуя, что лучше ничего не говорить, чтобы сначала посмотреть, куда он клонит.
– Ты должен понять меня правильно, я не осуждаю это с ходу, – продолжал он. – Я и сам был молодым. Шуточки над учителями – таким я в школьные годы тоже занимался. Но в учительской я заметил, что некоторых это по-настоящему расстроило.
