Сурьма открыла глаза, когда услышала, как скрипнула стремянка. Висмут стоял едва ли не вплотную к ней, но ни в его лице, ни даже во взгляде не было и тени того триумфального ехидства, которые ожидала найти в них Сурьма. Он смотрел серьёзно и по-прежнему мягко, и в свете фонаря, который Сурьма до сих пор держала в поднятой руке, она разглядела вокруг его зрачков лучистый оливковый ореол: словно язычки зеленоватого пламени отражались в радужке цвета бренди.
— Мне сказали, тут все между собой на «ты», так что, — Висмут тихо повторил фразу, которую произнёс в первый рабочий день, и которую Сурьма в тот раз не соизволила дослушать до конца, — перестань мне «выкать», и мы в расчёте.
Он начинал сначала, и она это поняла. Мало того, её это обескуражило и даже смутило, поэтому язык Сурьмы вновь сработал быстрее её головы:
— Но это не слишком удобно, ведь вы уже в том возрасте, чтобы… ой, — и она, сообразив,
— Я уже в том возрасте, — подтвердил Висмут, забирая у неё фонарь, — чтобы самому решать, как удобнее ко мне обращаться.
В уголках его глаз и губ пряталась улыбка: понимающая и ободряющая, чуть усталая, но совсем не такая, какой в подобных ситуациях улыбался весь высший свет. Между лопаток Сурьмы колкими лапками пробежала стайка мурашек. Так бывало, когда она оказывалась в непосредственной близости к живым паровозам. Этот мужчина за годы работы с чудовищно прекрасными не-зверями настолько пропитался их духом, что и его близость производила теперь аналогичный эффект.
— Спасибо за помощь! — кивнул Висмут и пошёл прочь из ямы.
— Висмут! — окликнула Сурьма.
С момента, как она узнала, что он треть жизни — считай, всю свою карьеру, — проработал на живых локомотивах, один вопрос так и жёг язык. Его она задавала всем машинистам и пробуждающим, которых встречала.
— Каково это — работать на живом паровозе?
Ответ она всегда получала одинаковый: «тяжело». И всегда была им недовольна. Тяжело — это понятно, естественно и очевидно. Она же хотела услышать что-то живое, что-то о том, что просыпается в солнечном сплетении у неё самой — стоит только подняться в будку машиниста — и электрическими разрядами проскакивает по всему телу. Или пузырьками от игристого — неважно. Ведь не одна же она такая!
Висмут на миг задумался, а потом ответил, причём совершенно серьёзно, как будто вопрос её был и важен, и сложен, а не из области праздного любопытства, как считали остальные:
— Как будто тебе удалось приручить огромного железного зверя, и он полностью доверяет тебе, мало того — он полностью послушен, хотя не в пример сильнее и бессмертнее тебя.
Сурьма прерывисто выдохнула и зачем-то ляпнула привычное:
— Это очень тяжёлая работа.
То ли Висмута хотела проверить, то ли себя с небес на землю спустить.
— Но она того сто́ит, — усмехнулся Висмут. — Тот, кто умеет это ценить, справится и с остальным.
Дни шли за днями, месяц подходил к концу, и на новой работе Висмут привык и освоился. Даже непростые отношения с Сурьмой пошли на лад: она вроде бы и не искала общества Висмута, но за обедом не упускала возможности расспросить его о прежней службе и живых локомотивах. А вот возвращаться домой ему по-прежнему не хотелось. Новая работа не увлекала его так же, как предыдущая, однако он готов был отказаться от выходных и даже ночевать в мастерских, лишь бы не встречаться с отцом.
Надолго пакостного старикана оставлять было нельзя: последствия его неуёмной фантазии ждать себя не заставляли. Но сегодня Празеодим был под присмотром, поэтому Висмут, несмотря на возобновившуюся боль, возвращался домой пешком, лишь бы оттянуть момент встречи с отцом.
Стоило ему дойти до крыльца, даже изнуряющая физическая мука отошла на второй план, уступив место глухой безысходной ярости: по ступеням на тротуар обильным потоком из-под двери стекала вода.
— Проклятье! — процедил Висмут.
Хромая и цепляясь за перила, он не без труда поднялся по мокрым ступеням.
— Да чтоб тебя!
Всё было так, как он и предположил: вода текла со второго этажа, лестница превратилась в маленький водопад, а в прихожей образовалось настоящее болото. Из ванной доносился плеск и то ли скрип гвоздя по стеклу, то ли скрежетание вилки по фарфоровой тарелке: Празеодим купался в переполненной ванне, в которую мощной струёй обрушивались всё новые потоки воды, переливающейся через край, и пел гимн Дивинила, нещадно перевирая мелодию.
— Надо было выбирать квартиру без водопровода, — пробурчал себе под нос Висмут, взбираясь на второй этаж.
— А ты что за хрен? — спросил старик, уставившись из-под шапки мыльной пены на появившегося в дверях ванной Висмута.
Он всегда приветствовал сына этой фразой, и Висмут догадывался, что на самом деле отец всё прекрасно помнит, просто хочет ещё раз сыграть на его нервах.
— Где сиделка? — Висмут выключил воду.
— Какая сиделка? — невинно захлопал глазами Празеодим, но, перехватив тяжёлый взгляд сына, сознался: — Сбежала.
— Что ты опять натворил? — Висмут не повышал голос, но его настроение несложно было угадать по глазам и взбугрившимся желвакам.
