Сурьма вернулась домой и, ни с кем не желая разговаривать, заперлась в своей спальне. Она слышала, как позже приходил помириться Астат, но не спустилась. Он тщетно прождал около часа, развлекаемый маменькиной светской беседой. А вот Сурьме после побега Никеля поговорить было решительно не с кем.
Перед сном в комнату дочери заглянула госпожа Кельсия.
— Как ты, дорогая? — спросила она, но ответа не требовалось: всё было понятно по красноречивому мрачному взгляду синих глаз.
Госпожа Кельсия уселась на краешек кровати и, забрав из рук дочери керамический гребень, принялась аккуратно расчёсывать её густые жёсткие волосы.
— Астат рассказал мне о сегодняшнем инциденте, — вкрадчиво произнесла она. — Он переживает. Надо признать — я тоже.
— Уже наябедничал, значит.
— Ты несправедлива к нему, милая! То, что ты работаешь с мужчинами, и так вызывает некоторые опасения, а уж если речь о
— Каких «таких», мама? — вспылила Сурьма. — Висмут отличный специалист, и мы с ним работаем, а не что-то там!
— Но его отношения с женщинами…
— Нас не касаются!
Сурьма резко развернулась к матери и впилась в неё враждебным взглядом. Она сама не ожидала, что будет защищать Висмута, тем более — защищать так яростно. Но раз уж Астат и мами сплотились против неё и её работы, значит, Сурьма будет с тем, кто по другую сторону баррикад.
— Короткое знакомство с человеком, посещающим подобные заведения не таясь, может пагубно сказаться на твоей репутации, дорогая, — терпеливо пояснила госпожа Кельсия.
— То есть если бы он делал это тайком — и разговора бы не было? — усмехнулась Сурьма. — Знаешь что, мами? Мне осточертело…
— Сурьма!!!
— Мне опостылело корчить из себя не пойми что!
— Сурьма!!!
— Вся наша жизнь — сплошное притворство, фикция! Нужно выглядеть благопристойно, нужно быть на уровне, нужно-нужно-нужно! Лишь бы никому не открылось истинное положение дел: мы бедны как церковные мыши, мой брат сбежал с горничной и живёт теперь с ней во грехе, а я — дипломированная пробуждающая с отличными рекомендациями — прозвучиваю гайки в какой-то ржавой мастерской, как последний троечник из технециев! Я хочу наконец-то достигнуть настоящих высот и перестать делать вид, что у нас «всё как у людей». Я хочу, чтобы у нас на самом деле было всё как у людей! А вы с Астатом вставляете мне палки в колёса!
— Дорогая, — матушка ласково погладила дочь по руке, — но для этого вовсе не обязательно работать на каких-то там маршрутах или терпеть рядом с собой такую публику. Достаточно просто выйти замуж за Астата, и все твои достойные цели будут достигнуты!
В глубине сапфировых глаз блеснули бессильные гневные слёзы.
— Но я хочу сама… сама чего-то достичь. Использовать свой талант, свои знания и умения, стать кем-то особенным! А не просто прибавкой титула к имени Астата, — тихо проговорила Сурьма.
— Ты и так особенная, дорогая! Тем более для Астата — он в тебе души не чает, потому и переживает за тебя. Цени это, милая, и не обижай его больше своим невниманием, хорошо? Ведь вы же любите друг друга, не стоит ссориться по пустякам!
Сурьма потупилась и закусила губу, чтобы не расплакаться от безысходности и одиночества, но мать расценила это как раскаяние и согласие с её доводами.
— Вот и хорошо, дорогая. А теперь ложись спать, уже поздно. Наверное, не будет большой беды, если до свадьбы ты останешься в своей должности в этих мастерских, но постарайся держаться подальше от того мужчины. А после — тут я согласна с Астатом: секретарская работа у начальника «Почтовых линий» — наилучший вариант для молодой женщины твоего положения.
***
К завтраку Сурьма явилась мрачнее тучи. За столом сидели лишь Талли и загородившийся газетой отец, мами осталась в постели, одолеваемая мигренью.
— Доброе утро, — буркнула Сурьма, — усаживаясь за стол.
Из-за газеты выглянул серо-голубой глаз в золотой оправе круглых очков.
— А по тебе и не скажешь, что доброе, дитя моё.
— Она повздорила с Астатом, — прокомментировала Талли, за что получила строгий взгляд от старшей сестры.
— Вот как! — седая бровь приподнялась над золотой оправой, отогнутый газетный уголок возвращаться на своё место не спешил: отец ждал пояснений.
— Мой жених после свадьбы собирается запретить мне работать пробуждающей на «Почтовых линиях», — неохотно сказала Сурьма, — из-за длительных рейсов.
— Это очень великодушно с его стороны: сообщить о своих намерениях заранее. Так у тебя будет время привыкнуть к этой мысли, — спокойно отозвался отец.
— Что?! Не собираюсь я ни к чему привыкать! Я хочу это место! Мечтаю о нём!!!
— Но когда Астат станет твоим мужем, тебе придётся считаться с его мнением, поэтому, если он против твоей работы, придётся его послушать. Тем более однажды тебя туда уже не взяли.
— Но папи! — воскликнула Сурьма так пронзительно, будто ей палец прищемили. — Почему он не хочет посчитаться с моим мнением? Почему именно я должна?!
— Ты ведь девушка, — вставила Талли, рисуя серебряной ложечкой затейливые узоры в своей уже остывшей овсянке, — а у девушек не мнения, а капризы.
