Увечный бог. Том 2 полностью

Корик слышал слова того капитана – Рутана Гудда. Лежа в невыносимой жаре, дрожа под последним одеялом, он слышал, как тот рассказывает о мальчике с девочкой и рассыпанных между ними игрушках. Они не могли вспомнить, что это такое. Игрушки. Впрочем, даже когда вспомнили, ничего не изменилось, ведь они забыли и как играть.

Есть тайна, о которой мало кто подозревает. В шлюшьем доме нет ничего более святого, чем любовь к детям. Всякая насмешка над этим сравни богохульству, ведь каждая шлюха помнит себя ребенком. Да, воспоминания могут быть и печальными, и горькими, но когда отдаешь себя, кроме них, у тебя ничего не остается. Так что они знают: священна только невинность.

И больше ничто.

По храмовым праздникам жрецы подбивали толпу забрасывать шлюх камнями. Никто в эти дни не выходил. Корик помнил, как женщины прятались по комнатам и разговаривали исключительно шепотом, лишь бы ни единого звука не вырвалось из-за ставен. И маленький Корик дрожал вместе с ними от страха. Вот из-за таких дней он возненавидел храмы, жрецов и тех, кто их слушал.

Увечный бог. Падший. Будь моя воля, я б убил тебя голыми руками. Клянусь, я б убил всех жрецов, всех богов и всех, кто ходит по улицам с камнями. За шлюх и за то, что вы у них отобрали. И еще за детей.

Корик встал, закинул на плечо мешок – бесполезное оружие, бесполезные доспехи – и посмотрел на остальных. Все уже были готовы и по сигналу Битума зашагали вперед.

Еще одна ночь. Во имя невинности.

Суставы у Флакона распухли и покраснели, отчего каждый шаг давался с болью. С каких пор человек соглашается жить ради простой истории, не важно, насколько душераздирающей или трагичной? И не важно, насколько глубоко она пробирает. Для нашего мира это слишком просто.

Флакон никогда не верил речам и вообще способности кого-либо воодушевлять словом. Да, можно было жарко говорить о мечтах и желаниях, которые затем передавались разгоряченным шепотом, но в конечном счете толпа расходилась, люди возвращались по домам и продолжали жить.

Какими бы рьяными ни были слушатели в первых рядах, когда огонь затухал и никто на них не смотрел, они куда-то прятались. Хотя, может, всем нам нужно время от времени залезать к себе в нору, чтобы передохнуть и не слышать ничьих голосов. Чтобы посидеть в тишине.

И посмотрите, что бывает с теми, у кого такой возможности нет, кто не может ни скрыться, ни отдохнуть, – посмотрите, как болезненно горят их глаза. Их жизнь превращается в пытку, а голос души – в один бесконечный вой.

Болезненно точно. Флакон и правда ощущал себя больным, и это мягко говоря. «Мы все равно что ходячие мертвецы». Так сказал Скрипач. Или еще кто-то. Может, Спрут. Неважно. Ходячие мертвецы такой боли не чувствуют. Они не несут на плечах груз тысячи вопросов – вопросов без ответов.

Флакону казалось, что рядом с ним волочит ноги его бабушка, хотя откуда бы ей взяться здесь, посреди пустыни? А может, это и не бабушка вовсе, а другая свечная ведьма, которая плетет негнущимися пальцами тростниковых куколок для деревенской ребятни. Подарки.

Обереги. Помню, как ты их раздавала. «Игрушки, берите даром!» – говорила ты и кивала. А детишки подбегали и смеялись.

Однако ты вплетала в куколок защитные чары, благословения, заговоры от болезней. Ничего мощного, что спасло бы от селя или лавины. Но если отец распускал кулаки, а дядя под покровом ночи лез в кровать – они получали по заслугам.

Порезы заживали, а лихорадка уходила.

Так что, бабуля, я пройду этот путь до конца. В твою честь. Только сделай мне куколку, что спасет от боли.