Джанго посмотрела на простака следователя с нескрываемым сожалением. Мгновенно переквалифицировавшись из студентки в старшего преподавателя университета:
Так и есть. На протяжении последних месяцев они только и делают, что пытаются изучить Альтиста, но это все равно что слепым хвататься за слона. Из множества частностей не складывается никакой общей картины. Ни у кабинетной Джанго, ни у пролетариев сыска Брагина, Вяткина и Однолета.
– …Со мной не мешало бы, – пожала плечами Джанго. – И с вами тоже. С теми, кто должен изловить его, но до сих пор этого не сделал.
– Терминология у вас…
– Предложите свою.
– Да нет. Пусть будет ваша. Исходя из нее, скажу так. Он болтает без умолку… Ваш парень, как вы выразились.
– Вот именно, – тут же откликнулась Джанго. – Он болтает без умолку, но это монолог. Он стоит где-то там, на сцене, и шпарит заготовленный текст.
Вот и она туда же. Про софиты.
– А надо импровизировать, по-вашему?
– Возможно, он даже импровизирует. Но это театр одного актера.
Да черт возьми. Как так получается, что московская психологиня каждый раз втягивает его в бесконечную игру слов? Это ведь не Альтист – она сама стоит на сцене и шпарит заготовленный текст. И при этом требует от Брагина, чтобы он подавал реплики из-за кулис. Или не требует – он сам горазд. Идиот.
– Театр одного актера. Ну да. Мы вообще о чем говорим? Это ведь не пьеса. Жертвы настоящие. Кто-то убивает девушек.
– Вам надо найти убийцу?
– Глупый вопрос.
– Тогда не важно, на чем строятся наши разговоры. Важно, к чему они приведут. Преступник должен быть уверен, что мы в игре. В его игре. И в состоянии реагировать на знаки, которые он оставляет. Причем реагировать правильно. В его представлении, конечно. Чем больше жертв – тем лучш… – Джанго на мгновение осеклась, поняв, что едва не сболтнула лишнее. И немедленно поправилась: – Тем реальнее возможность коммуникации. Вот что я хотела сказать.
Тьфу, мерзость.
– Говорят, вы пишете монографию о серийных убийцах.
– Последние лет десять, – просто ответила Джанго. – А вы откуда об этом узнали?
О монографии Брагину и оперативникам рассказал В.К. Столтидис – для того, чтобы повысить авторитет московской гостьи, во-первых. И пресечь любые проявления мужского шовинизма и профессионального доминирования, во-вторых. Собственно, можно было обойтись и без оповещения о научной деятельности Елены Джангировой, ничего это не изменило бы: Вяткин как был хамом и шовинистом, так им и остался. Никуда не делась и обычная деликатность Брагина. Разве что молодой опер Паша Однолет неожиданно проникся изысканиями Джанго. И то лишь потому, что привык падать ниц перед любым книжным авторитетом.
– Ходят такие слухи, – уклонился Брагин от прямого ответа насчет монографии. – А живьем хотя бы одного маньяка видели?
– И даже беседовала, – надменно процедила Джанго. – И даже не с одним.
– И как оно?
– Слишком много сентиментального вранья. Впрочем, когда ты загнан в клетку, ничего, кроме вранья, не остается.
Ее голос погрустнел, и в нем послышалось что-то вроде легкой досады: как будто все без исключения серийные убийцы разочаровали ее. И вечные поиски людоедствующего интеллектуала-обаяшки Ганнибала Лектора завершились ничем. Или еще не завершились?
– Вы им сочувствуете, что ли?
Джанго нахмурила тонкие брови и пошевелила губами, формулируя ответ про себя. Очевидно, не в первый раз.
– Нет. Всего лишь пытаюсь понять, когда в их голове переключается тумблер. Как именно он переключается. Или…
– Или? – эхом отозвался Брагин.
– Кто и что его переключает.
– Поняли?
– Поняла, что никакой системы нет. Есть некоторые общие для всех родовые признаки. Некие особенности, отдельные реакции. Но нет раз и навсегда установленного канона.
– А как же детские травмы? – решил блеснуть познаниями Сергей Валентинович. – Жестокое обращение, насилие в семье и все такое прочее? Ваши коллеги-психологи говорят, что все серийные убийцы проходят через это.
