Берег постепенно понижался, и Неман будто становился шире, свободно выходя на простор, светлея и замедляя свое течение. Слышно было, как близится с каждым шагом перекат: шумела и пенилась далеко впереди вода, проходя сквозь частую гряду камней. Огибая кустарник, вплотную подступавший к берегу, Вася насторожился, напрягся: возле самой воды стоял мотоцикл. Две мужские фигуры, согнувшись, колдовали над большим брезентовым свертком. Голоса их, которые глушила вода, были хрипловатыми, но отдельные слова Вася разобрал:
— Тут поглубже… Осторожней… Сеть!
Один из мужчин разогнулся, вглядываясь в подходившего мальчишку, потом, успокоившись, снова занялся своим делом. Вася видел: сеть должна была лечь в узкой протоке между каменным перекатом, огородившим реку, и мотоциклом. Мужчина в длинных рыбацких сапогах уже осторожно мерил багром глубину протоки, а быстрое, плотное течение пыталось вырвать у него багор: второй, в котором мальчик узнал районного следователя Иванчука, распутывал сеть.
— Ну, чего стал, проходи! — нетерпеливо рыкнул Иванчук, заметив, что Вася, натужно дыша после длинного пути, стал неподалеку. — Чего не видел?
— Браконьеров… — Вася прошептал это совсем тихо, но мужчины услышали.
— Кого-кого?! А ну-ка повтори! — Сжимая кулаки, налитые силой, высокий, в сером свитере, Иванчук шагнул к мальчишке, схватил его за ворот пижамы.
— Брось его, не видишь: псих. Из больницы, — рассудил второй, с багром.
— А псих, так пускай сидит в своей больнице! — Иванчук, как котенка, приподнял Васю и поставил подальше, легонько толкнув его в плечо, отчего тот кубарем полетел на влажный песок. — Ишь ты, рассуждает тут!
Он пошел к сети. Приподнимаясь, Вася увидел, как уверенно и зло ходят под серым свитером широкие лопатки. Проглотив клейкую, соленую слюну, он сказал в спину Иванчуку:
— Думаете, я вас не знаю? Вот пойду сейчас и позвоню, что вы осетров ловите…
Вася не знал, куда он может позвонить, да это оказалось неважным: Иванчук подскочил, губастое, широкое лицо его побелело:
— Да ты очумел, стервец? Какие осетры? Я тебя сейчас в больницу отвезу, там тебе в ж… пару уколов вклеят, будешь знать!
— А что? Давай-ка мы его сейчас в коляску… — неторопливо подтвердил второй. — Ясно, сбежал откуда-то. Чей это — не Анюты-приемщицы?
— Кажись, ее. Какая мать стерва, такой и сынок. А ну катись, а то точно отвезу куда надо!
Вася испугался, услышав про мать, но тут же и успокоился: никто не собирается с ним возиться, видно, как спешат, суетятся эти двое. Может быть, они действительно не знали про осетров, но раз сейчас время нереста, рыбу нельзя ловить сетью. Это много раз втолковывал ему дед Тимофей.
Он чувствовал, как слабеют ноги, как мелкая дрожь подступает к зубам, языку, так что каждое слово становится камнем, которое нужно сперва обкатать во рту, как душной, непередаваемой тяжестью наваливается на него предчувствие беспамятства. Солнца все не было, хотя оно давно должно было встать над лесом, а черные плотные завитки туч густели над головой, выползая из-за горизонта, и так же густел в голове приторный запах чебреца, который густыми фиолетовыми пятнами лепился на склонах высокого берега.
— Я… всем расскажу. Всем! А еще милиционер! — выговаривал он костенеющим языком. Язык был теперь единственным его оружием, единственным средством отвадить этих людей от переката. — Браконьер вы, а не…
— Вот привязался на нашу голову! — покачал головой тот, в длинных сапогах. — Может, подальше отъедем, сосед? Не хватало, чтобы трепались люди.
— Ну, нет! Кому он расскажет? Он помрет скоро, не видишь разве?
…Тонкий, еле слышный стук моторки послышался над рекой. Мужчины тревожно подняли головы.
— Кто это в такую рань?
— Вроде рыбнадзор. А? — прислушивался Иванчук. — Там молодой еще парень, новый.
— Говорил тебе, не будет у нас сегодня охоты. Сон видел дурной…
— Сон, сон! Баба ты, что ли? А моторка какая-то незнакомая. Черт! Может, вправду отъедем? И дождь вот-вот…
Сквозь густеющую синюю дымку, что опускалась на глаза, Вася видел, как они, торопливо подобрав сеть, тянули ее в коляску и, прикрыв брезентом, усаживались па мотоцикл. Он мысленно торопил их: нужно было еще мгновение, чтобы подойти к реке одному, чтобы увидеть, возможно, балтийского осетра. Дрожа, он поднялся, побрел к воде, по которой уже цокали редкие, крупные капли.
То ли примерещилось его глазам узкое, острое тело рыбы, то ли действительно мелькнули в закипающей воде стремительные силуэты осетров?..
Изнуряющее, ликующее торжество поднималось в нем. Ничего уже не боясь, в каком-то исступлении он протянул руки к близкой завесе дождя, всем существом впитывая могучую, неудержимую поступь стихии, громовым ослепительным раскатом разорвавшую настороженную тишину.
