Я не могу есть. Всё, что я кладу в рот, попадает в унитаз. Твёрдые вещества, жидкости — ничего не остаётся в желудке.
— Я не знаю, чем тебе помочь, — всего через несколько дней признаёт поражение мама.
Но по ночам, когда меня мучают кошмары, она садится на мои промокшие от пота простыни и проводит рукой по моим спутанным волосам, тихо напевая в темноте тайваньские народные песни. Она не пела мне так с тех пор, как мне было пять.
Я не смогла отказать родителям Мины, когда те попросили меня сказать несколько слов на похоронах. Но теперь, сидя здесь, я не знаю, как мне это сделать, как мне стоять там перед всеми её близкими, мне, виновнице, которая забрала у них Мину.
Я этого не выдержу.
Раздаётся тихий стук в дверь, я поднимаю взгляд от заметок. Кэнди стоит в дверях в мрачном чёрном платье, чёрных колготках, чёрных туфлях на каблуках, с сухими глазами и спокойная.
— Пора, — говорит она.
Взгляд снова опускается к записям. Я мотаю головой:
— Не хочу туда идти.
— Надо. Её семье нужна наша поддержка.
— Мы — последние, кому следовало бы подниматься туда и произносить речь.
Шаги Кэнди по ковру затихают, она подходит ко мне:
— Что бы ни случилось, важно, чтобы мы...
— Она доверяла тебе. Мы доверяли тебе.
Бездонный гнев и отвращение, которые я навлекла на себя, рикошетят, меняют направление и со всей силой обрушиваются на Кэнди. Её попытки поддержать меня имеют противоположный эффект, разжигая порочные эмоции, с которыми я не знаю, что делать, кроме как выплеснуть на неё.
— Как ты можешь стоять тут и читать мне нотации, когда это и твоя вина тоже? Мина лежит там в гробу! Она никогда не вернётся! Ты хоть немного осознаёшь свою вину?!
Эта боль слишком сильна для меня, чтобы нести её в одиночку. Но Кэнди полностью отрезана, отстранена от всего происходящего и будто просто наблюдает со стороны, как я разваливаюсь на части.
Несмотря на мою ярость, выражение её лица остаётся неизменным.
— Продолжай — обвиняй меня, ненавидь меня, — говорит она. — Но сейчас нужно отложить всё это в сторону, пойти туда и поддержать её семью.
Кэнди тянется к моей руке, но я отстраняюсь от неё. Слёзы капают с моего лица на бумагу для заметок, размазывая слова мокрыми кляксами.
— Почему ты не спасла её? — всхлипываю я.
Кэнди не отвечает мне. Она молча стоит, пока я плачу. Я не могу пошевелиться. Не могу заставить себя встать со стула. Теперь всё изменилось. Санни и Кэнди из прошлого ушли. Скоро они присоединятся к Мине, и лягут вместе с ней в землю.
Кто такие Санни и Кэнди, которых Мина оставила позади?
Что с нами будет?
— Ты идёшь? — спрашивает Кэнди.
Я хочу, чтобы она протянула руку и помогла мне выбраться из этого. Я не могу сделать этого сама. Но она мне не поможет. Я уже оттолкнула её. Ещё через несколько мгновений её молчания и моего тихого сопения она поворачивается, её мягкие шаги уносят её всё дальше и дальше, пока она не исчезает совсем.
Где-то слева от меня слышится механическое жужжание. Что-то постоянно бикает.
Я открываю глаза и вижу белый потолок. Моргаю, взгляд фокусируется. Я лежу на спине, в кровати. Правая рука вся перебинтована. К ней прикреплены капельницы, а в носу — кислородные трубки.
— Санни? Солнышко! Ты меня слышишь?
Руки опускаются мне на плечи, давление лёгкое, но настойчивое. Я поворачиваюсь на знакомый голос.
— Мама...? — хриплю я.
В поле зрения появляется лицо матери. Её волосы и макияж далеко не так безупречны, как обычно, а под глазами залегли тёмно-фиолетовые круги.
— О, слава богу! Ты проснулась!
— Где я?
— В больнице, — говорит мама. — Ты в безопасности. С тобой всё в порядке.
Мама встаёт со стула и начинает звать медсестёр. Я пытаюсь сесть, но конечности сопротивляются моим усилиям, они слабые и неповоротливые. Это ещё один кошмар? Ещё одна иллюзия? Я действительно здесь?
Медсёстры гуськом входят в палату, суетливо обходя мою кровать, проверяя мои показатели. Следующей приходит врач. Она говорит спокойным, монотонным голосом — спрашивает меня, помню ли я, что произошло. Когда я не отвечаю, она продолжает объяснять, что на танцевальном конкурсе произошёл ужасный несчастный случай. Утечка газа, от которой случился взрыв и пожар. Она говорит, что у меня перелом запястья и ингаляционная травма из-за вдыхания дыма. Что, несмотря на отсутствие травмы головы, я была почти 2 дня без сознания.
Вспыхивают образы: красное на красном, искалеченные тела, разорванная кожа, кровь на полу, языки пламени на стенах. Прикованная дева в той лесной хижине. Её боль и ненависть разрастались в груди, выталкивая меня из собственного тела. Я хватаю Кэнди за шею.
Внезапный импульс пронзает меня, и я подскакиваю в полусидячем положении, хватаюсь руками за халат ближайшей ко мне медсестры.
— Где Кэнди? Как она? Могу я её увидеть?!
Обе медсестры, доктор и мама успокаивают меня и укладывают на спину.
— Кэнди уже выписали из больницы, — уверяет меня мама.
— Я должна увидеть её, мне надо поговорить с ней.
— Пусть тебе немного станет лучше. Ты сейчас не в форме для посещений, — пытается втолковать мне мама.