Технические чудеса базы приводили Нейта в восторг, а Леони почему-то всегда ухмылялась немного свысока; однажды он обиделся, а она сказала: «Да потому что тут почти ничего нет, пять бараков, десяток ангаров и тарелка полигона, вот и все достопримечательности. Небось, когда в полис попадёшь, штаны намочишь от восторга». Нейт тогда почему-то тоже обиделся, но потом, после того, как объявили о переводе в Ирай (об изгнании, думать иначе он так и не научился), решил — зато хоть полис увижу. Пускай Ирай — последний рубеж, Ирай — защита мира от пустыни Тальталь и скопища аладов, не совсем то же самое, что другие, «настоящие» города.
Сейчас, стоя на улице из очень гладкого камня — полимерного бетона, может, как на полигоне, — и рассматривая сполохи огней, высоченные дома с тонкой резьбой ракушечных граней, замершие на улицах глайдеры и автомобили на антигравах, какие-то столбы и знаки, Нейт думал лишь о пустоте, о том, что этот полис — самая неприятная и неправильная штука на свете, и он готов умолять Дрейка: забери меня отсюда, ну пожалуйста.
Ему ухмылялась отовсюду голограмма с серебряными волосами, словно какой-то навязчивый и злобный призрак. Каллисто, прочитал Нейт на какой-то анимированной трёхмерной афише, где эта «русалка» выступала с «советами горожанам». Зубы у неё были из речного жемчуга — мелкие, белые, с перламутровым блеском. Нейту они казались заострёнными, не как у койотов, а скорее как у рыб-хищников, в деревне их называли «кусачками» — блёклые тени, живущие на глубинах и способные обглодать бизона до костей минут за пять. Каллисто обещала беду и насмехалась.
«Пошла ты».
«У нас всё нормально. У нас с Дрейком».
Вот только Дрейк молчал и как будто терял цвета. У Нейта не получилось бы объяснить — в смысле, Дрейк всегда был не очень-то «цветастым», чёрт его подери, с этой его белёсой кожей, розовыми веками и ушами, с блёкло-голубыми глазами. Теперь он становился ещё и каким-то прозрачным; Нейту вспомнились картинки, уцелевшие в другом городе, древнем и погибшем во время Катастрофы: выцветшие и погасшие, местами прочная бумага уцелела и показывала буроватую изнанку, местами сверхстойкие чернила просто растеклись, потрескались, потерялись.
Дрейк был картинкой, Дрейк был куклой. Нейт взял его за руку — она оставалась тёплой, но тоже неправильно, как будто внутри уже начала остывать, и этот процесс скоро дойдёт до верхних слоев кожи.
Нейт едва не орал.
А потом увидел людей: трёх девушек, вернее, двух девушек и одну мелкую пигалицу. Две старшие смотрелись похожими друг на друга, как сёстры: невысокие, худые; они цапались, одна — в комбинезоне, — болезненно баюкала явно раненую руку. Вторая натягивала капюшон чёрного балахона и сжималась, как озлобленный хищник. Девочка вряд ли была их сестрой — смуглая, темноглазая, кудрявая. Обе упустили мелкую, та кинулась к Нейту и Дрейку, крича: «Люди!»
— Ну люди, и чо, — пробурчал Нейт, а сам потянул Дрейка, снова замершего сломанными часами — еще одной находкой из старого города. — Смотри, там какие-то девчонки. Это хорошо, да? Значит, полис не…
«Не вымер».
Ну, или не совсем.
— Щас их спросим, чего куда. Потом вместе выберемся, ага? Всё нормально, Дрейк. Дрейк?
Тот с усилием кивнул. Взгляд Нейта соскользнул на руки: свою и Дрейка. Собственная — розовая с веснушками, была особенно живой на фоне тусклой серости. В какой-то момент Нейт осознал, что видит сквозь ногти Дрейка: витки капилляров, мышцы, крепления фаланг.
«Прекрати, пожалуйста, прекрати».
— Дрейк.
«У меня дыра в голове», — почти ответил он, почти заорал в ответ Нейт, когда девчонка до них добежала и сама вцепилась грязными пальцами в переплетение «настоящей» и «неправильной» кистей.
— Свет, — сказала девочка.
— Чего? — две девицы бежали к ним.
— Ты тоже свет.
— Эй, в смысле? — пигалица была лет на десять младше Нейта, а вела себя нахальней козовера в чужом огороде. — Чё?! Какой ещё нахрен свет?!
— Ты.
Пигалица закатила глаза.
— Ты тупой. Покажи свой свет, — она явно кого-то цитировала, потому что голос менялся и начинал дрожать. — Должен знать же, как. Мы разбили стекло и теперь влипли. Пойдём отсюда…
— Нет.
Одна из девушек — та, что в капюшоне, — вцепилась в розовую футболку пигалицы.
— Хезер, перестань. Ты обещала вернуть меня домой. Мы дома, Хезер. Всё хорошо, мы сможем теперь…
— Папа мёртв, — пигалица Хезер вырвалась. Она зарыдала почти без всякого перехода, как умеют только дети. — Из-за вас обеих! Ты вообще его убила! — это она адресовала раненой.
— Я не… слушайте, вы ещё кто такие? «Свет».
Раненая уставилась в упор на Нейта:
— Ты тоже поубивал кучу народу, да? Ещё и вон труп с собой таскаешь, это какой-то сраный жест раскаяния?
Когда она проговорила слово «труп», Дрейка передёрнуло, как от судороги или мучительного спазма. Рот распахнулся, по подбородку, стекая на грудь, поползла слюна. Вокруг глаз появились чёрные круги; обоняние Нейта уловило тонкий запах гнили — немного кислятины, немного сладкого.
