Голос Геккеля в последние минуты упал до шепота, а теперь умолк совсем. Мы сидели, не глядя друг на друга, погрузившись в глубокое молчание. Если у кого-нибудь из нас и промелькнула мысль, что рассказ Геккеля вымышлен, то его побелевшая кожа, слезы, которые время от времени наворачивались у него на глаза, гнали прочь подобные сомнения, во всяком случае пока.
Конечно же, первым нарушил молчание Пуррацкер.
— Так, значит, ты убил человека, — подытожил он. — Я поражен.
Геккель посмотрел на него.
— Я еще не завершил свой рассказ, — сказал он.
— Господи… — пробормотал я, — неужели еще не все?
— Если вы помните, я оставил все книги и еще подарки, которые купил в Виттенберге для отца, в доме герра Вольфрама. Поэтому я вернулся туда. Я был в каком-то чудовищном оцепенении, мой разум все еще не мог осознать того, что я видел.
Подходя к дому, я услышал пение. Пел звонкий веселый голос. Я подошел к двери. Мои пожитки так и лежали на столе, где я их оставил. Комната была пуста. Молясь, чтобы меня не услышали, я двинулся вперед. Когда я забирал свои книжки по философии и подарки для отца, пение оборвалось.
Я бросился к двери, но не успел добраться до порога, как появилась Элиза с ребенком на руках. После ночных похождений выглядела она, ясное дело, кошмарно. Ее лицо, руки, пышные груди, к которым сейчас прильнул младенец, были сплошь исцарапаны. Но, несмотря на все это, глаза ее светились от счастья. Она была совершенно довольна жизнью в этот момент.
Я подумал, может быть, она не помнит, что с ней было. Может быть, некромант погрузил ее в какой-то транс, так я рассудил, и вот теперь она очнулась и все прошлое стерлось из ее памяти.
Я начал было объяснять ей, что случилось.
"Вальтер…" — начал я.
"Да, я знаю… — отозвалась она. — Он мертв. — Она улыбнулась мне улыбкой ясной, словно майское утро. — Он был уже старый, — произнесла она будничным тоном. — Но он всегда был добр ко мне. Из стариков получаются самые лучшие мужья. До тех пор, пока не задумываешься о ребенке".
Должно быть, я перевел взгляд с ее лучащегося счастьем лица на младенца, сосущего грудь, потому что она сказала: "О, этот ребенок не от Вальтера".
Говоря, она нежно оторвала младенца от груди, и тот развернул ко мне голову. Он был идеальным плодом союза жизни и смерти. Личико его было розовым, а ручки и ножки пухлыми от материнского молока, зато глазницы глубокие, как могила, а рот такой широкий, что все зубы, которые вовсе не были зубами младенца, обнажены в вечной ухмылке.
Мертвецы, судя по всему, даровали ей не только наслаждение.
Я выронил книги и подарки для отца здесь же, на пороге. Я выскочил обратно в свет дня и побежал — о Господь, Отец наш Небесный, как я побежал! — напуганный до глубины души. Я несся очертя голову, пока не выбежал на дорогу. Хотя я не испытывал ни малейшего желания снова проходить мимо кладбища, у меня не оставалось выбора: это была единственная дорога, какую я знал, и я не желал заблудиться, я мечтал попасть домой. Мечтал о церкви, алтаре, покаянии, молитвах.
Движение здесь, судя по всему, было не особенно оживленным, и если кто-нибудь и проезжал с наступлением утра, то, наверное, решил оставить тело некроманта там, где оно и лежало: у стены. Только у него на лице сидели теперь вороны, а лисы трудились над руками и ногами. Я прокрался мимо, не нарушив их пир.
И снова Геккель замолчал. На этот раз он испустил долгий-долгий вздох.
— Так вот, господа, именно поэтому я бы посоветовал вам проявлять осторожность, вынося суждения о таких людях, как этот Монтескино.
Он поднялся, договаривая последнюю фразу, и пошел к двери. Конечно же, у нас было полно вопросов, но никто не стал задавать их в тот момент. Мы отпустили его. И, что касается меня, с радостью. С меня было довольно ужасов.
Думайте, что хотите. Я до сего дня не знаю, поверил ли в эту историю или нет (хотя не вижу ни одной причины, с чего бы Геккелю придумывать такое. Как он и предсказывал, отношение к нему сильно переменилось с той ночи, его начали сторониться). Суть в том, что его рассказ до сих пор преследует меня, частично, как я подозреваю, потому, что я так и не составил окончательного мнения, ложь это или нет. Я иногда задумываюсь, какую роль сыграл он в моей жизни, может быть, моя тяга к практицизму — моя преданность методологии Гельмгольца — до какой-то степени является следствием того часа, проведенного в обществе Геккеля, и его рассказа.
Полагаю, не один я продолжал размышлять над тем, что услышал, хотя в последующие годы я все реже и реже виделся с остальными участниками нашего кружка. Когда мы все-таки встречались, разговор часто заходил о той истории, и голоса наши затихали почти до шепота, как будто нам было стыдно признаться, что мы все еще помним рассказ Геккеля.
