И я кретин. Переживал, летел к ней сломя голову, чтобы утешить, спасти. Подарок привез. Дебил!
Подарок, твою мать… Да пусть валит в одних трусах. Я все ей покупал. От и до! Все ее полки, набитые шмотьем, — на мои деньги! Пошла к черту! В чем пришла, в том пусть и проваливает.
Полыхая жаждой расправы, я ринулся следом за ней в комнату, намереваясь вышвырнуть ее из своего дома прямо так. Только на пороге ноги к полу прирастают. Смотрю, как она собирается и не верю в происходящее. Гребаный бред!
Марина достает старую сумку и кладет в нее только те вещи, которые привозила сама. Все то, что я ей покупал, остается не тронутым на полках. Я злюсь еще сильнее. Она словно лишает меня игрушки, лишает шанса показать кто в доме хозяин.
Ее тонкие руки подрагивают, но в глазах нет ни слез, ни паники. Жена спокойна, или притворяется такой, не знаю, и от этого впадаю в ступор. Не вижу раскаяния, вины, страха потерять меня, страха разрушить семейную жизнь. Ничего не вижу. Она словно спряталась от меня за каменной стеной. Я так и стою на пороге, а она собирается, словно меня и нет рядом. Аккуратно складывает блузки, белье, какие-то мелочи. Даже не смотрит в сторону наших фотографий, стоящих в рамочках на комоде.
Я с каждым мигом охреневаю все больше и больше, не понимаю, как себя вести. Вообще ни черта не понимаю!
— Что, даже сказать нечего в свое оправдание? — выплевываю ядовито.
Марина грустно качает головой.
— Просто возьмёшь и уйдешь?
— Да, — едва различимый шепот просто оглушает, бьет по нервам, царапает, раздирая кожу по живому.
— Ну и проваливай! — я срываюсь на крик, — документы на развод, пришлет мой адвокат!
Она замирает, нервно сглатывает и шумно выдыхает. И это единственное выражение эмоций, которое я от нее получаю.
— Хорошо.
Это «хорошо» для меня, как красная тряпка для быка.
— Хорошо? — реву зверем ей вслед, — и это все, что ты можешь сказать, после семи лет совместной жизни???
Она хватает сумку и бежит к выходу.
— Я с тобой, дрянь, разговариваю, — хватаю ее за плечи и встряхиваю, как тупую куклу.
— Отпусти, мне больно, — Марина пытается вырвать.
— А мне по-твоему не больно? — ору, как потерпевший, — я тебе верил. Думал, ты надежная, верная. И что в итоге? Предетельница!
В этот момент она сверкает в мою сторону яростным злым взглядом и, как-то умудрившись, вырваться из моих рук, отвеивает мне пощечину. Звонкую, хлесткую, злую.
Я в оторопи смотрю на эту женщину и не узнаю. Это не моя Марина! Моя Марина тихая, спокойная, никогда не мешается под ногами, всегда всем довольна и счастлива.
Жена тем временем натягивает сапоги, хватает свою куртку и выскакивает на лестничную площадку.
— Ну и вали к черту, потаскуха! — ору ей вслед.
С такой силой захлопываю за ней дверь, что по всей квартире жалобно звенят стекла.
Сука. Сука. Сука!
Меня просто выворачивает наизнанку. Бью кулаком по стене. Один раз, второй третий. Бью, не обращая внимание на боль, на то, что на костяшках выступает кровь. От злости аж тошнит.
Не понимая, что делаю несусь в нашу комнату, как разъяренный бизон замираю на пороге, бешенным взглядом водя по сторонам. Здесь везде она. Все пропитано ее мерзким запахом! Швыряю на пол все эти чертовы фотографии, на которых я как дебил улыбаюсь рядом с этой сукой. Топчу их ногами, с упоением слушая как звенят стекла и трещит дерево рамок.
Мне кажется этого мало. Хватаю пестрые бумажки и рву их, получая просто звериное удовлетворение. Потом очередь доходит до вещей. Я распахиваю Маринин шкаф и вываливаю оттуда ее одежду, рву швыряю, рычу от ярости.
Как же я ее ненавижу!
Спустя полчаса дом похож на руины, словно по нему прошелся смертельный ураган, разламывая на осколки привычную устоявшуюся жизнь. Только легче мне не становится.
В груди по-прежнему клокочет и каждый вздох с болью, с сипом, доставляя мучение.
Пусть катится! Катится к чертовой бабушке и больше никогда не появляется в моей жизни! Я себе и лучше найду! Красивее. Моложе. Интереснее в сто тысяч раз, а она пускай валит в свою хрущевку, под бок к мамаше. Там ее и место. Пусть возвращается в ту помойку, из которой я ее когда-то забрал!
Я хватаю телефон и звоню Юльке.
Она отвечает не сразу. Говняется! Строит из себя обиженную. И когда я уже почти совсем озверел в трубке раздается прохладное:
— Я же сказала, не звони мне, Ковалев!
— Ты дома? — мне все равно, что она там питюкает.
— Да, но…
— Жди. Сейчас приеду!
— Сереж, — она что-то там еще удивленно мычит, но я уже не слушаю.
Выбегаю из разгромленной квартиры так, словно за мной черти гонятся.
