– Э-э, ну… – замялся он. – Дидо вольна поступать на свое усмотрение.
– Решительно, с каждой зимой и с каждым балом джентльмены растворяются, как сахар в воде, – припечатала она с жалостливой усмешкой и скрылась среди теней в сумраке лестничной площадки.
Было слышно, как ее трость пересчитывает ступеньки одну за другой, и вскоре стук стих в конце верхнего коридора.
Захлопнув дверь, Артемисия долго стояла неподвижно, созерцая свои покои. Потом медленно прошла через комнату и открыла японский буфет, на котором стояли граммофон-виктрола и английские часы с вестминстерским боем. Ее больным суставам стоило немалого труда потянуть за металлическую ручку – ящик давненько не выдвигали. Пальцы пошарили внутри и нашли то, что искали: длинный коричневый футляр из кожи ящерицы.
Новым препятствием стал замочек: футляр не открывали еще дольше, но наконец крышка, покорившись, откинулась.
Содержимое удивило ее. Вещица, прятавшаяся в футляре, почти драгоценность, выглядела как новенькая, словно время ее не коснулось.
Это была пара черных искрящихся птичек, казалось, застывших в полете. Длинные хвостики, острые крылышки рассекали воздух в кильватере гибких, как пружинки, перьев. Нарисовавший их художник поймал короткий и чудный миг, когда вот-вот, через мгновение они сядут. Зажим был украшен мелкими богемскими гранатами.
Ей едва исполнилось двадцать лет, когда она в первый раз приколола их к вырезу платья… Она царила тогда в сердце и в мыслях самого пленительного, самого пылкого из джентльменов Парк-авеню. Молодой человек подарил их ей перед балом и прошептал на ухо:
– Я их выбрал, потому что они такие же, как вы, Артемисия. Воздушные и неуловимые.
«Не такой уж я была воздушной, – подумала старуха, – и не такой уж неуловимой. Если бы ты только захотел, Нельсон Джулиус Маколей, если бы ты захотел…»
Несколько недель назад она прочла некролог на страницах «Таймс».
– Боже мой, дорогой, дорогой Нельсон, – шепотом продолжала она. – Как же я тебя мучила… Прости меня за всё. Если мы встретимся однажды в этом окаянном загробном мире, где вряд ли угощают супом из спаржи, я позволю тебе взять реванш!
Она водила по щеке гибкими и упругими перышками, а в голове всё крутился давешний странный ответ маленького француза… Наконец, незадолго до обеда, она извлекла из секретера карточку, немного подумав, написала на ней две строчки, открыла дверь и зычным голосом позвала Истер Уитти.
В 19 часов минута в минуту Джослин в смокинге, со сложенным дафлкотом на руке, постучал в дверь Беззеридесов. Стук был точным эхом ударов его сердца о грудную клетку.
Он заранее заказал такси, попутно выяснив, что хуже парижского таксиста может быть только таксист нью-йоркский. Из-за снега большинство их отказывались ехать на юг дальше Центрального парка. Но всё же дело удалось уладить.
Занесенные снегом машины вдоль улицы казались белыми дотами. Часовые-фонари в круглых шлемах, выстроившись в ряд, ждали маловероятной смены караула. Пониже соседней ограды, в том самом рву, где утром его накрыла лавина, еще остался кратер.
Ему открыл Просперо.
– Mazette[124], Джо! Какой вы элегантный! – воскликнул он по-французски. – Эй,
Джослин тщательно вытер ноги о коврик, набираясь храбрости. В своем наряде он чувствовал себя автоматом среди других автоматов в комнате. Потеребив мочку уха, Просперо показал на потолок.
– Дидо вот-вот будет готова. Ей осталось только принять душистую ванну, подшить платье, сделать прическу, накраситься, купить новые туфли… Я шучу, мой мальчик! – добавил он, увидев, как вытянулось лицо Джослина. – Она просто должна собраться с духом, чтобы предстать пред ясные очи того, кто поведет ее на первый бал. Первый и для тебя тоже, мой мальчик, да?
– Угу…
Просперо поставил пластинку на проигрыватель.
Он подмигнул и вдруг посмотрел на руки молодого человека.
– А ты?.. Ты не?.. – начал он.
– Да? – встревожился Джослин. – Что?
Просперо промолчал, только мотнул головой – так обычно стряхивают капли, ненароком попав под дождь.
– Она сейчас спустится. Девушки, знаешь ли…
Две лаковые туфельки показались наверху деревянной лестницы и замерли на ступеньках, как две нотки на пяти линейках нотной тетради. Джослин завертел шеей между манишкой и галстуком-бабочкой. Две нотки спустились
– Привет, Джо, – сказала она веселым тоном, не скрывавшим, однако, смущения: ей всё же непривычно было показаться в таком виде Джослину, который и сам был сегодня столь же непривычным. – Я не очень смешно выгляжу? – тихо спросила она.
