– Но самую лучшую партию, – снова заговорила Артемисия, – мы сыграли против тех нацистов на 86-й улице. Ты помнишь, Эрко? Как мы их разгромили с твоими друзьями-сицилийцами из Хобокена?
– Я помню, Митци.
Она закурила новую сигариллу, прикрыв глаза-угли.
– В октябре 39-го. Через месяц после того, как
– Я помню, Митци.
– Как бишь его звали, их вождя? Того, что был рабочим на конвейере у Форда и вдруг стал в одночасье представителем фюрера в Нью-Йорке? Еще одну, Эрко.
– Семерка на даму. Кюн, Фриц Кюн. Пара девяток. Его звали Фриц Кюн. По вечерам он тайком ходил слушать музыку вырожденцев в Свинг-клуб. Валет, стрит-флеш.
– А вы что делаете,
За картами и дымом сигариллы ему была видна только зелень ее поблескивающих радужек.
– Я думаю, – ответил Джослин ровным голосом.
От банта покойного Финлейсона Мерла подбородок уже горел огнем. Он оттянул пальцем воротник. Шея взмокла. У него был стрит-флеш. Непостижимо. Он едва сдерживался, чтобы не ущипнуть себя. Догадалась ли Артемисия? Огден, пригревшись у его живота, тихонько похрапывал и пускал слюни.
– Этим мерзавцам сам черт был не брат. Магазин на 92-й Восточной, – продолжала она. – «Майн кампф» в витрине. Нацистские нарукавные повязки. Вся их атрибутика в свободной продаже. Здесь! В Америке! Свастика на свастике. Мы всё еще думаем,
Джослин решительно подвинул все свои шоколадки на середину стола. Истер Уитти присвистнула.
– Круто берете. С чего же вы вдруг так осмелели?
Он взмолился про себя, чтобы у нее не оказалось короля, а у Артемисии треф. Взмолился, чтобы не проснулся Огден.
– Хорошее было время, а, Эрко? Мы вываливали мусорные баки перед их лавочкой. Отвечаю на пятьдесят малышу Джо.
– Да, Митци. Хорошее время. Если ты выйдешь за меня, обещаю тебе время еще лучше. Я познакомлю тебя с Луисом Б. Майером, ты станешь королевой Голливуда.
– А-а-ах… Если бы в мужчинах было ума, как в кабошоне алмаза! – отозвалась Артемисия, хрюкнув (возможно, это был смех). – Не говори глупостей, Эрко… Я только об одном жалею в моем прошлом – слишком оно было долгим. Повышаю.
Джослин даже залюбовался ею: надо уметь блефовать с таким хладнокровием и апломбом. А она блефовала, в этом он был почти уверен. Дым сигариллы повалил клубами.
– Если бы можно было прожить жизнь заново, – вздохнула она, – я наделала бы тех же глупостей… Но гораздо раньше!
Ноги Джослина затекли под тяжестью малыша. Но он не позволял себе шевельнуться. Если Огден проснется,
Теперь у него был полный стрит-флеш, и только при очень большом невезении она могла его обыграть. Если, например, у нее роял-флеш, что теоретически возможно, но крайне маловероятно.
– ОК, – медленно произнес Джослин, чеканя каждую букву. – У меня больше нет шоколадок. Поэтому я ставлю… Я ставлю мое пребывание здесь. В «Джибуле».
Он вытер пальцы и уперся ими в край стола, чтобы никто не видел, как они дрожат. Под тяжеленькой попкой Огдена в коленях уже кишели мурашки.
– ОК, – повторила Артемисия, вдруг оживившись.
Атмосфера сгустилась, хоть ножом режь. Джослину казалось, будто он стоит на краю утеса под штормовым ветром.
Истер Уитти со вздохом открыла две пары. Артемисия нарочито медленно выложила свои карты веером. У нее была отличная сдача: каре. Но… не роял-флеш! Джослин бесшумно выдохнул и небрежно кинул на стол свой стрит-флеш.
Старуха и бровью не повела. Не спеша затянулась сигариллой, выдохнула на него дым. Он заслонился растопыренной рукой, сдерживая кашель.
– Удача переменчива, – протянула она самым что ни на есть ласковым голосом. – Везет в картах… не везет в любви.
Стрела попала в цель и пронзила Джослина улыбкой Теодоры Беззеридес. Старая сова знала, куда уколоть.
Северио Эрколано сиял всеми золотыми зубами. Он приложился пылким поцелуем к ручке Артемисии и шепнул Джослину:
– Если хочешь увидеть радугу, пережди дождь.
Он проиграл. Артемисия проиграла. Он щедро плеснул себе бурбона, чтобы отметить этот явный знак их
– Аккуратней с этим, Эрко, – прошелестела Артемисия. – Там есть и вода.
Силас наклонился к Джослину и дал ему тычка в бок.
– Ну вот, ты остаешься с нами. Ты так и так бы остался. Кто бы тебя отпустил? Не правда ли, миледи?
– Иди к черту, – фыркнула Артемисия, но улыбнулась дружелюбно.
Она встала и поставила на виктролу пластинку Дика Пауэлла.
