Появился Уайти. Он сменил рабочую блузу на темно-серый пиджак и пальто антрацитового цвета, на фоне которого его волосы казались еще светлее.
Троица направилась в «Украинскую чайную», богемное кафе, где полыхала жаром дровяная печь и фырчал большой самовар с черным чаем. Они уселись в кружок за столиком из красного дерева под бордовым потолком.
– Вы часто сюда заходите? – спросила Шик, повернувшись к Уайти.
Им принесли дымящиеся кружки и печенье из ржаной муки. Где-то фоном скрипка играла «Очи черные».
– Иногда, – ответил он. – Вечерами я чаще бываю у поляков, в «Полиш Фолк Холл». Там чай еще лучше. И подают его в стаканах. С рассолом.
Они молча прихлебывали чай. Шик проголодалась. Уплетая печенье, она подумала, что ей хорошо впервые за весь этот тяжелый день. И глаза больше не болели.
– Тебе, похоже, не нравится в реальном мире, юный Конигсберг, – сказала она, – но, согласись, где еще тебе подадут горячий чай, когда ты замерз, и печенье, когда проголодался?
Она повела плечами и с долгим блаженным вздохом сбросила пальто на спинку стула. Ей было тепло.
На миг она встретила бесцветный взгляд Уайти – и прочла в нем нечто такое, что ее смутило.
Он ее попросту не видел. Фелисити Пендергаст по прозвищу Шик не привыкла быть невидимкой в глазах мужчины.
– Ты ходил сегодня в кино? – спросила она юного Аллана, который, наоборот, не сводил с нее своих окуляров.
– У меня был урок кларнета. Зато вчера я посмотрел «Эту замечательную жизнь». Там Джеймс Стюарт…
Он принялся подробно пересказывать фильм.
– Вот было бы здорово, – заключил он, – если бы и нам на помощь, как в фильме, приходил ангел-хранитель. Он мог бы, например, усыпить мою маму на двое суток.
– Я не уверена, что хотела бы встретиться нос к носу с моим ангелом-хранителем, – сказала Шик. – Ведь это значило бы, что я умерла. Как твой Джеймс Стюарт в фильме.
– Он же воскрес. Кроме шуток, вы хотели бы стать бессмертной? Прикиньте, какой долг вы бы имели у вашей портнихи! К тому же, – добавил он, – проведи вы хоть один вечер у моего дяди, знали бы, что есть вещи хуже смерти.
Испарина покрыла его очки и серьезные глаза за ними. Шик расхохоталась.
– Да тебе надо писать репризы для радио или телевидения!
– У меня не одна тетрадь ими исписана.
Она повернулась к Уайти, тот по-прежнему молчал. От движения соскользнул ее шарф, открыв плечи. Впервые она увидела его улыбку, но смотрел он на часы.
– Уже поздно, Конигсберг, – сказал он. – Пора тебе двигаться в Бруклин, если не хочешь, чтобы твоя мама…
– Отсюда всего полчаса на метро до Мидвуда.
– Ой! – вскрикнула Шик и вытаращила глаза, взглянув на часы Уайти. – Уже
Пробковый наследник! «Эль Морокко»… Боже мой, боже, она же хотела подготовиться! Хоть бы ему понравились розовые волосы, вымыть их уже нет времени. Она оттолкнула стул. Уайти поднялся и помог ей надеть пальто.
– У вас свидание? – полюбопытствовал Аллан Конигсберг, игриво блеснув очками.
– У меня… бридж. С соседками по пансиону. Спасибо за чай.
– Хотел бы я быть шпионом, – вздохнул Аллан Конигсберг. – Джи-меном.
Он задержал ее пальцы в своей руке чуть дольше, чем следовало. Ладонь у него была горячая и влажная, что естественно для робкого и дерзкого мальчишки.
– Тебе пришлось бы глотать микрофильмы, – сказал Уайти, в свою очередь пожимая протянутую руку Шик. – Твой желудок стал бы похож на шестой этаж универмага «Мэйсис».
Его пожатие было коротким, но дружеским. Он не садился, пока Шик не отошла от столика. Покинув «Украинскую чайную», она устремилась в нью-йоркскую зиму.
Шик успела забыть, как плохо танцует Пробка. Она с тоской вспомнила Ромео Вивальди. Да, он дарил рожки для обуви, зато знал, что такое свинг.
Она ушла с танцпола и рухнула, как могла грациозно, на полосатый диванчик «Эль Морокко». Пробка – он же Эрни Калкин – протянул ей бокал белого вина. Шик покачала головой.
– Я несовершеннолетняя, – напомнила она. – Не хочу скомпрометировать это историческое заведение.
Он прыснул. У него была одна удивительная особенность: когда он смеялся, все его волосы волнообразно двигались от лба к затылку. Тот же феномен проявлялся и когда Эрни размышлял, только это случалось реже. Пробка был недурен собой – для тех, кому по вкусу типаж Джека Карсона. Он выглядел лет на тридцать, а было ему всего двадцать один.
Два кубинца в смокингах исступленно извивались посреди танцпола, закружив своих партнерш в симметричном экстазе.
Пробка выпил свой бокал и оглянулся на них через плечо.
– Что такое есть у этих латиносов, чего у нас нет? – вздохнул он.
– Диктатуры.
Шевелюра так и заходила ходуном, Шик не могла оторвать от нее глаз.
– Фелисити, – сказал Эрни Калкин и положил свою лапищу на ее тонкое запястье. – Дорогая Фелисити… Вы не хотите пойти в какое-нибудь местечко поспокойнее?
«Да, – подумала Шик про себя. – Без вас».
– Нет, – ответила она вслух, – мне очень нравится в «Эль Морокко».
– Вы сегодня не так веселы, как обычно… или это мне кажется?
Ему не казалось. Это был закономерный конец неудачного дня. Почти неудачного.
– Мне сегодня крепко досталось. Простите, Проб… Эрни.
