Ночь вперевалку уходила из тайги, оставляя клочья тёмной одежды в ветвях. Белеющее небо показало рассвету крохотный костёр посреди вытоптанной ложбины, втиснутой меж стоящих стеной кедров. У костра спали люди. И только одна фигура, сжимающая в руке пистолет, раскачивалась – не то напевая, не то подбрасывая в огонь ветки. Огромная рука хваталась за оружие при незначительном шорохе. Это трещал кустарник в унисон журчанию воды. Далеко-далеко вниз по ложбине, растянутой теменью на сотни метров, где друг на друге лежали два мёртвых, но ещё тёплых тела, тонкие ветки раздвинулись, пропуская тяжело дышащую, голодную росомаху, давнюю спутницу рыси. Держась всегда поодаль, она пожирала недоеденные остатки царской трапезы. Теперь пришёл черед самой царицы.
Им не везло много-много ночей. В тайге объявился новый зверь, которого нельзя укусить или царапнуть, но который сам кусался и царапался жаром, сворачивая шерсть в обугленные комочки. Звери бежали. Бежала и рысь, за ней семенила росомаха, прячась от недовольного соседством рыка хозяйки. Рысь состарилась и устала, десятки раз упуская добычу. Голод источил, вспучил изодранное колючками брюхо. Росомаха первой учуяла пищу, но ей оставалось выжидать, когда хозяйка сделает своё дело. Слишком слабы и тонки лапки, чтобы справиться самой; слишком трусливо дёргается головка и малы зубки, чтобы напасть на человека… В этой битве царицы не стало, но – хвала Хозяину Гор – двуногие не отобрали пищу и теперь, раздвигая кусты сутулыми плечами, росомаха хватанула тёплое, мягкое и, чавкнув, заглотила. Она жрала жадно, как кошка, отрывая плоть то от одной туши, то от другой, наполняя желудок впрок, ибо кто знает, когда в следующий раз придётся поесть…
Но кто это так смело и уверено продирается в ночи? Росомаха зарычала, не желая делиться едой с кем бы то ни было. Бледный уходящий месяц загородили широкие силуэты, пахнуло кровью, палёным и страхом. Одноглазому волку понадобился лишь ленивый оскал для того, чтобы росомаха заюлила, тявкнула и отступила. Ненависть трепыхалась в тёмных бусинках зрачков.
Волки ели медленно, степенно, не торопясь, урча. Когда они, казалось, были поглощены процессом настолько, что не замечали ничего вокруг, росомаха осторожно приблизилась, трусливо суетясь, чтобы отхватить хотя бы краешек кисточки от мохнатого ушка. Но вожак резко поднял морду и рявкнул предупреждающе и однозначно. И ей ничего не осталось, как затаиться в вымытых ручьём корнях сосны, напоминавших воспалённые нервы, судорожно хватающиеся за землю, и ждать, когда насытятся сильнейшие.
Ждать ей пришлось долго…
Маруся кричала, впиваясь ногтями, карябала влажную и тугую спину. Сухие колоски щекотали её со всех сторон. Терпкая, сладкая пыль закрыла веки, забилась в ноздри, дразня, призывая чихнуть и избавиться от приятного шепуче-лимонадного жжения в носу. Мысль, что тысячи сухих иголочек сеновала щекотят спину Спортсмена, почему-то доставляла наслаждение. Его пот солоноватыми капельками стекал с подбородка на её лицо, подмешивая пряности к коктейлю поцелуев, которые, казалось, хлестали, подобно перекрученным сыромятным ремням. Мир уходил, забивая полое, опустошённое тело ватой. Именно в такие моменты она была уверена, что локти и колени могут гнуться в любую сторону, независимо от сгибов, и тогда она забывала обо всём, что мешает: стыде, словах, людях и последствиях. Именно в эти крохотные, куцые мгновения она жила, вернее – воскресала, прорвавшись сквозь пелену самой себя, выступала потом на ложбинке груди. Как жаль, что всё это уходит… Уже ушло. Она что-то спросила. Он ответил. Потом стало прохладно, и тело защипали колючие ворсинки старого одеяла. Окунувшись в тёплую дрёму, внезапно очнулась от мысли, что умирает. Иначе – почему такая ясность в голове, и вся жизнь открылась простым пазлом на ладони?
