Последовавшие несколько дней усилили кошмар. Чеченские пацанята хихикали вслед и гундосили что-то на своём языке. Разговор с Андреем усилил впечатление нереальности. Тот заявил, что попался на глаза воспитателю и был водворен в комнату – ничего, мол, не мог сделать. Но он же был там, в прачечной! Он не уходил! Он… предал её! Врал и видел в её глазах знание, что врёт. Поэтому и ушёл, опустив голову, сославшись на поручение завхоза. После обеда Асур поймал её у умывальника:
– Сэгодни ночю. Там жэ. Нэ прэдишь, всэм рэсскажу.
Точно! Сегодня ночью. Она должна сама справиться со своими проблемами, без сопливых предателей! Асур пришёл не один, привёл четверых подростков.
– Уже поди очередь установили? – злобно отреагировала Маруся.
Ребята ожидали увидеть затравленную, на всё готовую девчонку, поэтому слегка ошалели. Маруся сидела на краю ванны, набитой грязным бельём, затягивалась сигаретой и бросала ругательства, самым мягким из которых было «чурки».
– Читать умеешь? – она протянула исписанный листок бумаги.
Нурлиев изумлённо всмотрелся в текст, брови поднялись, губы зашевелились, разбирая слова. Прочёл до конца – глаза налились кровью:
– Ты, блэд, бюдэшь заява на мну писать?! – он разорвал заявление.
Маруся протянула ему второе, идентичное:
– Это можешь тоже порвать. У меня ещё есть.
– Чэго хочэшь, а? – взмолился Нулриев, в тюрьму ему явно не хотелось. – Кто тэбэ вэрить будэт?
– Всё очень просто, – Маруся растоптала окурок, глядя в глаза обидчику, – в моей комнате, в книге лежит заявление, а сверху записка, что ты виноват в моей смерти!
– Какой смэрть, а? – красные глаза Асура расширились.
– Вот такой! – Маруся рывком заскочила на ванну, накинула приготовленную петлю на шею и спрыгнула. Ноги ударились об острые, холодные края. «Синяки будут», – последняя мысль заглушилась ощущением прострации, и только резкая боль под подбородком, как поперхнулась.
Она не знала, что будет дальше с Асуром, Андреем, ей просто хотелось умереть… Очнулась на холодном полу, пацаны поддерживали голову. Асур стягивал петлю, увидел открытые глаза, завопил, брызгая слюной:
– Дура, да? Асура в тюрьма, да?
– Всё равно тебе крышка, – Маруся прохрипела, болело горло.
– Дэнеэг надэ? Чэго надэ?
Маруся села, головокружение не отпускало. Взгляд остановился на близстоящем парнишке:
– Спусти штаны, – попросила она, не веря, что тот это сделает.
Потрясённый, ранее настроенный на свою первую женщину, чернявый отрок спустил штаны до колен: «Вдруг… она… со мной…»
– Отсоси у него, – голос окреп, но мысли путались, словно их забыли вынуть из петли, – и не будет никакого заявления, и вешаться тоже не буду.
Обидчик побледнел, насколько может побледнеть чеченец, задрожал, опустился на колени и ткнулся в мошонку обалдевшего пацана.
– Не увиливай! Давай, давай, – руководила Маруся, внезапно ей стало смешно, она захохотала, тут же закашлялась. Умора! Тошнота! Девушка выбежала из прачечной, глотая смех, слёзы, боль и разочарование. Лучше бы её не спасали!
Теперь чёрные дни наступили для Нурлиева. За один час он потерял своё могущество, а за неделю хихиканий и издёвок превратился во вздрагивающего от любого громкого звука неврастеника. Маруся старалась не попадаться ему на глаза, потому что читала там кровавую ненависть. И когда внезапно из-за угла гаража, когда она проходила мимо, на неё что-то кинулось, пронзая плечо болью, закричала в ужасе, забилась… Но не она одна проходила мимо гаража…
Асура судили. Когда она вернулась из больницы с аккуратным шрамиком под левой лопаткой, интернат встретил её как героиню или великомученицу. Первое время даже воспитатели невзначай забывали на её тумбочке конфеты и пряники. А её тошнило от подобной заботы. Она знала – всё известно. Сплетни живучи. А она полная дура, юродивая, висельница!
В больнице она терпела боль и думала – что дальше? Скомканные половики провоняли, навсегда определив её судьбу. Всё ушло. Обесчещенная, ощутившая боль смертных судорог, предательство, бесстыжая, интернатская – кто это? Как трудно – Я. Но ведь Я – это совсем другое, и страшно понимать, что два разных «Я» – одно. Маруся в очередной раз приземлялась на лапы. Она неплохо закончила десятилетку и, выходя из здания, где провела около трёх лет, даже не оглянулась. Девчата звали в швейную шарагу. Она поступила в филиал педагогического института на факультет физкультуры, ума хватило узнать, что сирот там принимают с поблажкой.
