Она не сбрасывает их и тоже смотрит в окно. Кто знает, что она там видит? «Вот она. Стоит передо мной. Мягкая. Дворянская кровь. И жар её тела передаётся, словно всё было вчера: гражданская война, кровь, расстрел» – мысли убегают, как капельки воды с длинных волос, в которые уткнулось его лицо. «Да. Я хочу её. Хочу её взять. Здесь. Сейчас. Как… раньше… в этой комнате. Хочу в тот миг, когда пули рвали её тело!» – мешанина в душе, в голове, во времени.
Пряди волос исчезают – движение – вместо них бледное нежное лицо. Мягкие, влажные губы. Руки нетерпеливые, ищущие, сильные. Толчком он сажает её на подоконник, с которого канделябрнулся подсвечник. Темнота усиливает нетерпение. Запрокинутая голова обнажает шею, в которую так и хочется впиться губами. Шура чувствует её прохладные ноги на своих бёдрах… И тут реальность взяла верх над происходящим, сотрясая его и без того на сегодня измученный разум. Слишком много он выпил, слишком тяжело похмелье. Тупо уставившись на атрофированную часть тела, которой положено было действовать, Сашка покраснел до корней волос.
«Тоже мне – рок-плейбой» – мерзко взвизгнул внутренний голос. Слёзы обиды брызнули сами по себе, и поддерживая штаны, Шурик ломанулся прочь из комнаты и дома. Пару раз упал, споткнувшись, и вмазавшись рукой в какашку, застонал и рванулся куда-то, увидел знакомое разрушенное (взрывом?) окно, вывалился и побежал, куда глядят глаза. Смотрели они на близстоящее дерево, потому что не помнили, куда нужно бежать. Шурик распластался на траве и зашёлся тихим плачем, из нутра. Ему было стыдно до боли меж ребер. Лопатки вздрагивали. Нос знакомился с остатками зелёной травы и случайно проползающим по ней муравьём, который не замедлил укусить. Взвизгнув от неожиданной боли, Сашка сел, ошарашено огляделся, вытирая об траву испачканную руку, другой смахивая сопли. Где он, чёрт побери! Слева дом, справа тайга. Одному не выбраться.
Темнота была ему ответом. Из неё вышагнула знакомая фигура в тёмном платье и с распущенными волосами.
– Уйди, – попросил Шурик, тут же забыв об обратной дороге, захотелось сорвать зло: ведь это она завела его сюда, рассказала байку, пыталась соблазнить – она, Ирка!
– Эге, сопли-то распустил, – фигура присела на корточки. – Тоже мне мужик!
– Уходи, – отрезал Шурик.
– Извини. Я про сопли… мужиком-то, – Ирина виновато взяла его за руку. – Пойдём.
– Куда? – поднялся Шурик, от её спокойного, уверенного голоса как-то сразу полегчало.
– В дом, – девушка подмигнула. – Не знаю как у тебя, а у меня там ещё остались дела…
Эта ужасная ночь добавила ещё прядь седины в бородку Сергея Карловича и коренным образом повлияла на всю его последующую недолгую жизнь. После волнений связанных с эвакуацией, формированием поискового отряда и сотней других мелочей, главврач абсолютно измотался. Тем более, он как бы являлся чужим в собственном доме, потому что парадом командовал Костенко. Сергею Карловичу выпала роль связанная с ожиданием.
Отправив отдыхающих по домам, он терпеливо ждал отъезда завербованных, которые очумело слонялись по зданию, надоедали стуком бильярдных шаров и бородатыми анекдотами. Он также с терпением выжидал, пока Бортовский оденет и военизирует своих подопечных, напоминая, а кому-то и объясняя на ходу устройство АКМ. Непривычно резкие в глуши выстрелы разминающихся у подъёмника Спортсмена и пацана болезненно были приняты Сергеем Карловичем, и он удалился в комнату отдыха и вновь уставился на телеэкран, покорно ожидая, когда помещение очистится от «временных» людишек.
Как-то исподтишка заныли шея и поясница. Мучительно приподнимая веки, Сергей Карлович обнаружил, что так и заснул в кресле в неудобном положении. И судя по всему, проспал достаточно долго. Телевизор мутнел снежестью и бегущими полосками, за окном опустилась ночь. Чертыхаясь, врач поднялся и, разминая шею, спину и ноги, поплёлся на третий этаж, надеясь ещё застать в своем кабинете Костенко. Кабинет встретил его пустотой, замусоренным окурками полом и запиской на столе: «Сергей Карлович, Вы так сладко спали, что не хотелось тревожить. Ушёл по-английски. Приятного отдыха. Ключи на столе. Костенко».
