Узкая дверь полностью

Меня окутывал запах театра – смесь опилок, бархата и красок. Свет сквозь витражные окна в купольной крыше падал, точно разноцветные осенние листья, на ряды кресел, обитых красным бархатом, на сцену, на разрисованный противопожарными красками занавес. Все это казалось мне каким-то очень знакомым. Но я никак не могла вспомнить, бывала ли я здесь раньше. Может быть, я побывала в театре как раз в тот день, когда исчез Конрад? Я прямо-таки чувствовала, что некое глубоко похороненное воспоминание только и ждет возможности всплыть на поверхность. Но сколько я ни старалась, мне не удавалось его извлечь; нечто удерживало его в глубине сливного отверстия, не давая выйти на свет.

– Мне все-таки кажется, что медсестра… – начал было Скунс, но я тут же прервала его:

– Нет, медсестру звать совершенно ни к чему. Я просто немного посижу, и все пройдет. Дело в том, что, когда я увидела то окно-витраж…

– Окно? – переспросил Скунс, снова бросив отчаянный взгляд в сторону перехода.

– Ну да, мемориал в честь Конрада Прайса.

Мне показалось, что он вздрогнул.

– Какого Прайса?

– Того мальчика, который исчез, – пояснила я. – Того мальчика, которого здесь убили. Моего брата.

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 28 апреля 1989 года

Несмотря на всю мою осторожность, Рой, я все же существо импульсивное. И это, собственно, одна из причин, побудивших меня рассказать вам свою историю. Это также было одной из причин моего желания чуточку «надавить» на Скунса. Не то чтобы я действительно его в чем-то подозревала, но он с самого начала вел себя по отношению ко мне так враждебно, что у меня, естественно, стало возникать желание и его заставить испытывать некий дискомфорт. А в тот момент я была просто не в состоянии этому желанию противиться. То ли на него так подействовало имя «Конрад Прайс», то ли ему была крайне нежелательна наша с ним почти интимная близость, то ли его травмировало мое упоминание о менструации – но мне вдруг показалось, что его сейчас хватит инсульт или инфаркт. Его лицо приобрело лиловатый оттенок – такого цвета бывают тексты на листках, выползающих из недр «Банды», когда в ней кончаются чернила, – да и охватившее его напряжение стало почти болезненным.

– Впрочем, вы-то Конрада никак не могли знать, – сказала я. – Вы ведь тогда здесь еще не преподавали. Не так ли, мистер Скунс?

– Да, я тогда работал в «Сент-Освальдз», – машинально ответил он. – Всего лишь второй год и всего лишь в качестве младшего преподавателя.

Я попыталась представить себе Эрика Скунса в качестве младшего преподавателя и поняла, что просто не в состоянии это сделать. У него, должно быть, с самого детства были и это красное лицо, и эти седые волосы, и эта скованность движений, похожая на твердый корешок какой-то особенно скучной книги. И я никак не могла представить его иным. Подозреваю, что иным он никогда и не был.

– Мне было всего пять лет, когда погиб Конрад, – сказала я, – но после его смерти все в моей жизни переменилось. Да и все на свете словно вдруг перестало быть нормальным. И для меня никогда уже не было таким, как прежде. Кто бы в тот день ни отнял у меня брата, он лишил меня и родителей, и детства. Да и всю мою дальнейшую жизнь искалечил. – Я не сводила со Скунса глаз и продолжала говорить негромко и монотонно: – Мне и до сих пор иногда хочется с ними встретиться. С теми – кем бы они ни были, – кто отнял у нас Конрада. Я бы хотела, глядя им в глаза, рассказать, ЧТО они сделали со мной, с моими родителями, со всеми. Ведь забрать ребенка из мира живых – это все равно что вытащить несущий блок в игре «Дженга». Все сразу теряет стабильность. Все начинает разваливаться. Вот что вы с нами сделали, сказала бы я им. И со мной, и со всеми остальными.

Скунс бледнел прямо на глазах. Пурпурный оттенок у него на щеках поблек, превратившись в какой-то линялый красно-коричневый. Его тусклые глаза, которые всегда казались мне слезящимися, стали какими-то совсем уж мокрыми. Он открыл было рот, видимо, собираясь что-то сказать, однако ни слова вымолвить не смог, и с его губ сорвался лишь полузадушенный стон.

– Вам нехорошо, мистер Скунс? – участливо спросила я. – Вы что-то очень побледнели.

Он опасливо оглянулся, но коридор был пуст. А я подавила торжествующую улыбку, чувствуя себя ребенком, радующимся, что сумел перехитрить здоровенного хулигана, который постоянно его травил. Вдруг выражение лица Скунса совершенно переменилось: теперь на нем было написано невероятное облегчение.

– Мисс Маклауд, – воззвал он дрожащим, как у юного первоклассника, голосом, – боюсь, мисс Прайс требуется ваше внимание; по-моему, она не совсем здорова.

Я услышала знакомый цокот каблучков по паркету, а Эрик Скунс, вновь осмелившись на меня посмотреть, сказал: