Все это время Эрик Скунс следил за мной и, должно быть, заметил, как сильно меня что-то расстроило. Он нагнал меня уже в переходе, ведущем в главное здание, – здесь по обеим стенам висели памятные таблички с именами тех учеников и учителей школы, что погибли на войне. Переход был буквально залит светом, и казалось, будто находишься в аквариуме. Я остановилась, держась рукой за стену, чтобы немного прийти в себя и успокоиться. От пережитого волнения меня даже подташнивало и сильно кружилась голова.
– Мисс Прайс, что с вами? Вам нехорошо?
Скунс строго смотрел на меня и казался каким-то напряженным и будто озябшим. Или напуганным. В общем, выглядел он как человек, которого
– Ничего страшного, жара, должно быть, так на меня подействовала, – сказала я. – Постою здесь минутку и буду в полном порядке.
Он то ли фыркнул, то ли вздохнул. И я поняла, что его беспокойство вызвано не столько заботой обо мне, сколько – и куда больше – опасениями, что ему, возможно, придется возиться с потерявшей сознание женщиной в узком коридоре как раз в тот момент, когда тысяча мальчиков хлынет туда из Часовни после окончания Ассамблеи.
Скунс нервно откашлялся и предложил:
– Может быть, вам стоит заглянуть в наш медицинский кабинет?
Я покачала головой:
– Нет-нет, у меня уже почти все прошло. – Я снова закрыла глаза, хотя голова у меня больше не кружилась. Я, пожалуй, даже радость испытывала: значит, этот хам испугался! Но чего он боится? Скорее всего, именно моей принадлежности к женскому полу. Я кажусь ему исходно чужеродной в этой «обители истинной мужественности». Из Часовни донесся грохот – это вставали со скамей десятки сотен мальчиков.
Я открыла глаза, в упор посмотрела на Скунса и с неким затаенным злорадством сказала:
– Понимаете, у меня, должно быть, просто критические дни. Я в это время часто головокружениями страдаю, даже короткие обмороки случаются. И кровотечение всегда очень сильное.
Скунс моментально побагровел. Лицо его стало почти того же пурпурного оттенка, что и чернила в копировальной машине «Банда».
– Давайте я все-таки провожу вас к медсестре, – с трудом выдохнул он и, подхватив меня под локоть, чуть ли не волоком потащил по переходу. Он был буквально охвачен ужасом; его страх был физически ощутим, а рука судорожно вцепилась в мой рукав. Честно говоря, он бы, наверное, и в обморок грохнулся, если б случайно коснулся моей кожи. Я покорно шла за ним, улыбаясь про себя и слыша за спиной приглушенный голос директора, высказывавшего учащимся свои последние напутствия.
Еще мгновение – и из Часовни толпой вырвались мальчики. Как раз в этот момент мы со Скунсом, свернув за угол, оказались в Среднем коридоре, прямо у дверей нашего Маленького Театра.
– Вот. Здесь вы сможете спокойно присесть, – сказал Скунс, ловко нырнув вместе со мной в двери театра, чтобы не оказаться на пути этой громкоголосой лавины. – Садитесь и постарайтесь дышать глубоко и ровно. А я схожу за медсестрой.
– Нет, пожалуйста, не надо никуда ходить! – Я умоляюще на него посмотрела. – Я уверена, что это совершенно излишне, я уже почти пришла в себя.
Скунс, казалось, был сбит с толку; ему явно хотелось как можно скорее оставить меня на попечение какой-нибудь женщины. И во мне с новой силой пробудилось злорадство, только что заставившее меня в присутствии Скунса симулировать обморочное состояние. А вместе со злорадством возникла и некая идея, связанная с теми граффити, которые я не раз видела и на классных досках, и в раздевалках.
Я тяжело плюхнулась на одно из зачехленных театральных сидений и страдальческим жестом прижала пальцы к виску. Скунс медлил, стоя в дверях и не сводя глаз с перехода.
