– Пожалуй, я лучше оставлю вас на попечение мисс Маклауд. – По-моему, в его голосе послышались ликующие нотки. Хотя, может, мне это просто показалось? – Не беспокойтесь, я присмотрю за вашим классом, мисс Прайс, пока вы в себя приходите.
И с этими словами он удалился, а возле меня возникла Керри со свойственной ей циничной усмешкой. Скунс улепетывал по коридору, словно школьник в последний день триместра, но никакого ощущения победы у меня почему-то не возникло; наоборот, на меня вдруг обрушилась такая мощная волна боли и горя, что я разрыдалась, как ребенок. Впервые с тех пор, как я себя помню, я плакала так, словно сердце мое разбито.
Разумеется, реакция Скунса на мои слова вовсе не обязательно должна была служить неким доказательством его вины. Вы же, Рой, первым скажете, что он всегда страшно неловко себя чувствовал, став невольным свидетелем любой вспышки эмоций. А перспектива возиться с какой-то нервной особой, вздумавшей падать в обморок, а может, и страдающей нервным расстройством, и подавно вызывала у него глубочайшее беспокойство, даже испуг. Однако мое с самого начала возникшее недоверие к Скунсу пробудилось с новой силой, усугубленное его репутацией среди учеников, далеко ему не льстившей. Но мог ли Скунс что-либо знать об исчезновении Конрада? «Сент-Освальдз» и «Король Генрих» традиционно были соперниками. Их спортивные команды соревновались друг с другом и в регби, и в крикет, и в шахматы. Так что вполне вероятно, что Скунс
Керри давно уже что-то мне говорила, но до меня лишь сейчас начал доходить смысл ее слов.
– Простите, что вы сказали? – переспросила я.
– Я сказала, что никогда прежде не замечала, чтобы старина Скунс так радовался, увидев меня. Вы, должно быть, здорово его напугали. – Она сунула мне свой обшитый кружевами носовой платочек, и я почувствовала сильный запах пачулей. – Вот, попользуйтесь пока. Вы уже насквозь промокли от слез.
Я благодарно улыбнулась и вытерла глаза. Обморочная слабость у меня прошла, и ее сменило какое-то удивительно легкое настроение – мне стало так легко, словно некие части моего тела исполнены магического света. Похожее ощущение возникало у меня в детстве, когда я смотрела на рождественскую елку, сияющую разноцветными огоньками и украшенную «серебряной» мишурой. Я вдруг вспомнила, как моему отцу каждый год приходилось что-то чинить и запаивать в елочных гирляндах, и мне всегда казалось, что он возится с ними долгие часы, прежде чем лампочки все-таки зажгутся. Позже я узнала, что лампочки в елочных гирляндах соединены последовательно, так что если выйдет из строя одна, то и вся гирлянда светиться не будет, так что приходилось проверять каждую лампочку. Для моих родителей это всегда служило источником определенного раздражения, но они, тем не менее, так и не заменили старые ненадежные гирлянды новыми, потому что те выбрал мой брат.
– Ну что, получше вам? – спросила Керри.
– Да ерунда все это, не стоило беспокойства, – сказала я. – Наверное, просто мои критические дни виноваты.
– Надеюсь, вы именно так Скунсу и сказали? – поинтересовалась она.
Я усмехнулась:
– Ну вообще-то да, именно так.
И Керри разразилась мощным хрипловатым хохотом.
– Тогда ясно, почему этот идиот так трусливо сбежал! Он панически боится женщин и всего женского. Я помню, каким он был, когда впервые здесь появился. Жесткий, как доска, и настолько же дружелюбный. А мое присутствие в школе его настолько раздражало, что он обычно отворачивался или куда-нибудь сворачивал, если замечал, что я иду по коридору ему навстречу.
Я снова вспомнила свой первый день в «Короле Генрихе» и сказала:
– Не похоже, чтобы с тех пор его отношение к женщинам сколько-нибудь изменилось.
Керри улыбнулась.
