–
Ла Бакфаст, опустившись на корточки, принялась собирать осколки.
– Рой, позвольте лучше мне это сделать, – сказала она. – Надеюсь, это не очень ценный сервиз?
Я пожал плечами.
– Я редко им пользуюсь, – сказал я, заметив возле своей левой ступни осколок с позолотой по краю, отчего он сиял как маленький полумесяц. – Этот сервиз принадлежал моей матери; она получила его в качестве свадебного подарка от одной из ее теток. – На самом деле сервиз был из дешевых, что было вполне свойственно тем временам, но мама много лет бережно его хранила и держала на виду, в парадном серванте.
Ла Бакфаст собрала осколки, бросила их в мусорное ведро.
– Вам не стоит так уж торопиться на работу, Рой, – сказала она. – Отдохните еще недельку, это вам только на пользу пойдет.
Я лишь вздохнул, ибо к этому моменту чувствовал себя уже совершенно больным. Нахохлившись, я сидел в своем старом кухонном кресле и мечтал о запретной сигарете «Голуаз», ибо только она и могла сейчас меня утешить.
– Тогда уж простите мне и последний мой грех, – сказал я, когда Ла Бакфаст села рядом со мной. – Откройте для меня окно в прошлое. Так Эрик после этого с вами разговаривал? И какое все-таки отношение, с вашей точки зрения, он имел к исчезновению Конрада?
Я, разумеется, просто старалась выиграть время. Подобно Шехерезаде я уже сумела получить временную отсрочку и надеялась не только переиграть, но и пережить своего противника. Сам-то он, впрочем, вряд ли воспринимает меня как противника. Он по-прежнему видит себя в роли Белого Рыцаря, который ведет Алису к спасению. Он и представить себе не может, что его способна перехитрить какая-то женщина, да еще и получившая в юности столь серьезную травму. Но в целом я своей цели уже достигла: Стрейтли сам рвется дослушать мою историю до конца; нет, он считает, что ему
Но ничего, все это скоро закончится. В понедельник я уже встречаюсь с плановиками нашего Совета, с главным архитектором строительства и председателем Комитета местных жителей и очень надеюсь, что мне удастся сдвинуть с места тот затор, что столько лет мешал завершить пресловутый Дом Гундерсона.
Хорошо бы удалось это сделать до того, как я покину пост директора «Сент-Освальдз». Я ведь никогда не собиралась оставаться здесь надолго – всего лишь до тех пор, когда смогу подняться на следующую ступень своей карьеры. А школа, обретя за время моего правления некое равновесие, сможет спокойно существовать дальше и без меня. И не то чтобы мне так уж хотелось оставить ей в наследство этот плавательный бассейн, но в рекламных листовках и брошюрах ближайшего года этот бассейн будет выглядеть очень мило и весьма выигрышно. Нет, главной целью моего пребывания у власти в «Сент-Освальдз» является смешанное обучение мальчиков и девочек, причем не в виде краткосрочного и весьма умеренного в финансовом отношении эксперимента, как предполагал Джонни Харрингтон, а как решительное исправление тех форм и способов образования, которые формируют духовный мир девочек, учат их правильно воспринимать окружающее. Дабы они не чувствовали себя в современном мире аутсайдерами, которым в лучшем случае отведена роль помощниц – матерей, сестер, дочерей, обязанных поддерживать, утешать и веселить, – но стали бы в своей области истинными экспертами и пионерами. А для этого необходимо заменить ту узкую дверь, сквозь которую женщины просачиваются в элитные учебные заведения, широкой и удобной дверью, которую легко может открыть каждая.
Примерно так я и сказала сегодня во время утренней Ассамблеи, хотя, конечно, мысль эта уже не нова и во многих других местах получила широкое распространение, что, по-моему, совершенно естественно. Вот я сейчас рассказываю Стрейтли свою историю и словно открываю дверь в прошлое, надеясь, что это вызовет некий катарсис, после чего дверь в прошлое будет закрыта уже навсегда. Но пока что я действую довольно скованно (и сама это сознаю); мне часто бывает не по себе, хотя вряд ли я чего-то действительно опасаюсь. Однако же я точно буду спать спокойнее, когда со всем этим покончу. Возможно, и Стрейтли будет спать спокойнее – хотя он этого и не заслуживает.
