– Вообще-то я прямо с завтрашнего дня готов приступить к занятиям, – заявил я Ла Бакфаст, когда она вечерком в свой обычный час, ровно в половине седьмого, ко мне заглянула. Я поздоровался, провел ее на кухню и сразу же поставил на огонь чайник. Да, у нас с ней уже возникли некие общие привычки, что одновременно и приятно, и вызывает некую тревогу. Я понимаю, конечно, что все мы, представители Старой Школы, являемся игрушками в руках рутины. Вечно наше расписание диктует нам, куда идти, с кем видеться, что носить и даже когда пить чай. И те крохотные нарушения, которые мы себе позволяем – вроде выкуренной тайком «Голуаз» или незапланированного легкого перекуса на перемене, – являются причиной постоянного возмущения Боба Стрейнджа, который завел себе целую сеть тайных наблюдателей, и из-за этого большинство учителей в «Сент-Освальдз» страдают несварением желудка, связанным с чересчур торопливым заглатыванием кусков запретной пищи и нездоровым пристрастием ко всяким покупным пирожкам и булочкам. Возможно, и я по той же причине в настоящий момент чувствую себя так плохо, хотя целую неделю предавался вынужденному отдыху. Впрочем, я был осторожен и ни слова не сказал об этом Ла Бакфаст; она, похоже, опасается, что я в любой момент готов поддаться этой, в черном плаще и с косой.
– Я готов хоть завтра вернуться на работу, – повторил я. – Мне, конечно, была предоставлена весьма приятная синекура, но я отнюдь не уверен, что мне следует и в дальнейшем перекладывать свои заботы на любимых коллег.
И, между прочим, говорил я чистую правду: согласно давней традиции «Сент-Освальдз», преподаватели филологического отделения никогда не ищут замену на стороне, если кто-то из них проболеет неделю или чуть больше, а это означает, что мои уроки (и административные обязанности, связанные с классным руководством) уже легли на плечи кого-то из моих коллег, вынужденных меня замещать.
– В связи с чем у меня возникает вопрос: кому именно из моих несчастных коллег пришлось столько дней меня подменять? Доктору Дивайну? Китти Тиг? Или кому-то из новичков? Или – Господи спаси и помилуй! –
Ла Бакфаст улыбнулась:
– Но у вас, Рой, вид по-прежнему нездоровый. Вы уверены, что достаточно хорошо высыпаетесь?
Я сплю в общем-то не хуже, чем обычно, – то есть столько, сколько мне позволяет чрезмерная активность моего мочевого пузыря. После посещения туалета я обычно уснуть уже не могу; лежу и слушаю свой приемничек, пока не наступит рассвет, а затем встаю, умываюсь, бреюсь, завариваю себе полный чайник чая, делаю пометки в нужных мне книгах и к восьми часам отправляюсь на работу.
– Во всяком случае, усталым я себя не чувствую, если вы это имеете в виду, – сказал я. – Я действительно вполне здоров.
Если честно, это не совсем так, но я очень надеялся, что мой внешний вид ее обманет. Я даже постарался к ее приходу как следует одеться и побриться. Вообще-то мой костюм выглядел несколько помятым, но на мне, похоже, отродясь все костюмы выглядят помятыми. И потом, я счел проявлением неуважения принимать у себя директора школы в шлепанцах и халате; я уж не говорю о том, что в такой одежде я бы и впрямь выглядел так, словно нахожусь на пороге смерти. Впрочем, я и в костюме никак не соответствовал званию «решительного героя», но все же надеялся, что пиджак, рубашка и галстук помогут мне пройти инспекцию Ла Бакфаст.
Она критически меня осмотрела и заявила:
– По-моему, вам требуется еще немного времени. И потом, на замену я уже взяла внештатника.
– Как? – я был поражен. Значит, она совершенно уверена, что работать я не могу и должен еще по крайней мере неделю просидеть дома. – Зачем это вы пригласили внештатника? Да меня за всю мою жизнь никакие внешатники ни разу не замещали! Интересно, где вы его раздобыли? Только не говорите, что в «Саннибэнк Парк».
– Во-первых, это не «он», а «она». А во-вторых, я ее «раздобыла» не в «Саннибэнк Парк».
Я с трудом подавил раздражение. Ла Бакфаст достаточно упряма, а кроме того, ей, похоже, доставляет патологическое удовольствие меня дразнить. Вместо этого я заварил полный чайник чая – точнее, той лишенной вкуса и запаха травяной смеси, которую она мне притащила вместо моего любимого чая «Дарджилинг», – и разлил этот отвар по чашкам из сервиза моей матери. Я редко пользуюсь этим сервизом. Он достался мне вместе с остальными вещами матери после ее смерти в доме престарелых «Медоубэнк». По-моему, эти чашки слишком малы и неустойчивы, да и блюдца с течением времени покрылись щербинками, но есть в Ла Бакфаст нечто такое, что требует более тонкого обхождения. Да и потом, чем меньше я выпью этого ее чая, тем лучше.
Чашка на блюдце почему-то все время позвякивала, и я с раздражением понял, что это мои руки так трясутся. Я хотел было переставить свою чашку на кухонный стол, но он был так завален книгами, бумагами и посудой, что блюдечко выскользнуло у меня из рук и разбилось о покрытый линолеумом пол.
