Узнай себя полностью

Юность (зон) разорвала цели и возник мир. Он и не хаос и не необходимость, его в эмпирическом, опытном, позитивистском смысле нет, да и вообще ни в каком смысле о нем нельзя сказать что он есть, тогда от нас потребовали бы указать на него, а мы этого не можем. Кто мы? Совокупность людей, с этим миром соприкоснувшихся? Нет, соприкоснулись все. Не все, а только те кто ему служит, кто второй раз родился в нем? Кто родился.

В «вечном» мире все перевернуто, например не обязательно событие тут будет следствием причин и вообще законов. Законы здесь работают наоборот: если произошло настоящее событие, к нему прирастут все необходимые причины. Дерево, растущее корнями вверх. Вверху не может быть предела ясности, вплоть до полной неразличимости всего. Как нет предела ясности внизу, и в исследовании природы мы дойдем до непредставимости двадцатимерного пространства и черных дыр. И все равно в «естествознании» почему‑то пытаются идти от ясного, которого по честному не видят, к неясному, словно к нему еще надо куда‑то идти. У нас ты лучше иди от отдаленнейшей дали к ближайшему и ясному (мнимо ясному — языку) так, чтобы и далекое не предать, и ближнего не отдать (тому, чего мы не любим). Опора здесь in‑attingibile vertex, бездна, abgrunt, которая в то же время urgrunt и grunt. Species не формируют, а информируют. Помимо abgrunt реальностей нет. Есть только вещи, которые так вот сложились.

То, что есть, есть, а не нет его. Ограничительным отвлечением от этого возникла вся математика и логика. Что же такое тогда закон? Его нет в отдалении физической сферы (свобода атомов) и его нет вблизи, он есть только в дали, в единстве (единственный и последний закон). А вокруг? Удобство. Служение. А миф? Природное. Держаться единого жениха и не поддаваться умствованиям. Все кругом полно соблазнов («соблазны культуры», Гершензон) и надо не блудить с ними. Можно быть хорошей женой, оставив проституцию «на общественных началах». Его дело делать, Его дом собирать, о Нем одном думать.

1973

Служа захватывающему, ты делаешь то, чем захвачен: как можешь делать иное, если захвачен по–настоящему? Поэтому служа ты достигаешь наибольшей свободы, а если действительно свободен, то не можешь не служить. Ты любишь и свободу, служишь ей и опять же свободен в меру своего служения. Поскольку свободен, свободен служить свободе.

Как может быть, чтобы захватывающее не захватило? Ничто другое и занять нас не может. Значит, всего больше ты будешь служить своей свободе.

29.12.1973

Самый большой, тошнотворный кошмар это пожалуй Иисус, который придет по здешней улице и встретит. Это конец. Мир сгорает. За таким Иисусом уже ничего нет — надежды не остается. Если мне дали в руки то, чего я желал, я печален; мое желание всегда перехлестывает всё что может меня устроить. Прошу я здесь и здешними словами, но то, чего я прошу, не здесь. Обман думать, что как просим мы здесь, так и удовлетворимся здесь: этого не может быть. Мы не можем найти здесь начал и концов и не можем порвать нить. С каждым неточным, размазанным жестом, словом, мыслью мы все больше увязаем. Расширяясь здесь, человек оказывается больше связан. Сначала выйти в круг. То, что концы с концами сходятся, не означает программы, которую я угадываю. Скорее наоборот, сначала угадывание, то есть моя годность, когда я гожусь, но не так, что прилаживаюсь к образцу, а именно угадываю сам первый, не чтобы пользоваться, а чтобы мной воспользовались кому надо, чтобы пригодиться, Мы угадываем, как нам пригодиться. Угадываем свою годность.

15.6.1974

Слышишь во сне обрывок фразы: «…а в закономерной поступи Его любви и благодати». И удивляешься: разве в любви и благодати есть обратно закономерность? Не насмешка ли здесь и не ирония ли? Но с другой стороны думать, что в любви и благодати все непредсказуемо, все случайно — это и есть как раз полное нивелирование, как писали раньше, любовного и благодатного. Между тем amor muove il sol e l’altre stelle, он закономерен в своих проявлениях, да еще как. Это имеет прямое отношение к моей ситуации. Я как бы сгребаю лопаточкой свои кости (Ash‑Wednesday Элиота) к лунке, куда все проваливается, и уже не ищу концов. Благоразумно было бы ожидать некоего закономерного преображения или преображенной закономерности, однако нет; я как стоик полагаю дело тут конченным и предоставляю благодати потом, так сказать, вытягивать самой — как у нее получится, так и получится. Я подчиняюсь закону благодати, когда отдаю себя снова во власть обычного закона, только его считая надежным и устойчивым: верный здесь, я могу положиться и на верность благодатного, которое само себя найдет. Я приравниваю себя к тем, кто и не знал и не ведал благодати, смиренно встаю в их ряд, совсем не думая чтобы нечто могло сравниться с их крепостью. Ведь порядок благодати, он так хрупок. Всего благодатного и любовного как бы не было, оно в другом измерении.

Проснувшись на заре 17.6.1974