Узнай себя полностью

Прорыв за стеснительные пределы как‑то связан по своему происхождению и по своей сути с этими пределами, недаром он прорыв за них, а не за что‑то другое. Но то, куда прорыв, не связано конечно с этими пределами, потому что стремимся мы к безусловному, а раз не связано, то и не зависит, и поэтому мы не можем сказать: стеснительные пределы не дают возвыситься к безусловному. На первый взгляд непонятно, почему мы не можем так сказать, тем более что всегда так говорим, и все же с большим успехом мы могли бы жаловаться на то, что наличие множества сырых продуктов не дает нам насытиться. Ведь стеснительные пределы не остаются конечно пределами для беспредельного, они сугубо наше дело, нас касаются и от нас зависят. Мы не вправе даже просить абсолют помочь нам с нашими пределами, потому что он и увидеть их не может, не по своей ограниченности, а по той же причине, по какой свежий здоровый молодец не в силах увидеть неподъемной тяжести в старушечьем мешке. Единственное, что точно имеет смысл, это просить Его войти в наше положение. Так что прав тот священник, который предлагает каждому самому справиться с собственной неустроенностью и стесненностью («напряженностью»), конечно всегда призывая Бога смотреть на него и входить в его положение.

23.12.1975

Слава. Р. говорила вчера у Лосевых о двух эстетиках, ориентированной на искусство, на его художественно–изобразительные каноны, и экзистенциальной, ориентированной на жизнь. Деление на два в этой связи безусловно уместно. Человек, смертный, не узнаёт свое и своих в наше время, не узнаёт друзей. Аналекты Конфуция начинаются словами: «Разве не приятно учиться с постоянством и упорством? Разве не сладостно встречать друзей, приходящих из дальних краев?» Дальние края здесь означают то ближнее, что всего дружественнее человеку, но что он всегда замечает и узнаёт в последнюю очередь. Смерть, болезнь, слабость, тоска, влечение и главное забота, тревога о несделанном всегда облегают, облекают человека, но он часто этого не видит, потому что ему легче видеть блестящее, славное. Блеск и слава Бога в преодолении смерти, страдания, страха, в совершенстве Его любви, в Его всемогуществе. А блеск и слава мирские откуда? Туманно. Когда читаешь мирскую «печать», то на всем видишь печать погони за остротой актуальности, новизны, всё взвихрено этой погоней. Но как нарочно в центрах завихрений, на недоступных вершинах царят мертвенность, пошлость. Таковы Мао, Форд. В лучшем случае там хитрость и злое лукавство, во всяком случае не умиротворенный покой, а еще хуже путаница и беготня. Накопляясь, мирская слава придавливает носителя, делает его плоским. Мирской может быть и «божественная» слава «святых» людей, когда она расходится широко. Но божественная слава не может накопляться у людей, они могут собирать только прозрачность, просветленность, то есть смирение. Мы не можем любить в человеке его смирение отдельно от того, что придает смирению смысл. Вот почему у мирских смиренные вызывают скандал: они не видят смысла смирения, не имея глаз для того, чего сосуд смирение. Ведь настоящего смирения нет без того, что его просветляет, так чтобы сквозь смирение можно было смотреть на славу источника.

Получается, что есть только одна подлинная слава, то есть слава бессмертия, совершенной любви, бесконечной мощи и всего, чем славен Бог; словом, есть только слава Бога. Мирская слава только ее холодное отражение, обезьянье подражание ей. В ней путаница и морока. Больше Божьей славы не в мире как суете, а мире как смирении. Но и здесь эта слава выступает еще не лицом, когда мы видим просто смиренного человека, а не то чем он живет.

Искусство, само будучи славой и ведя речь о славном и блестящем, не говорит вначале, какая слава имеется в виду. Как если бы слава для него была только одна. Но в искусстве происходит очищение. Разоблачается суетная пустая слава, утверждается закон непреходящей, вечной славы. На то оно и искусство, что как тончайший врач не рвет правды на две половины, не раскалывает жизнь на святое и профанное, а высветляет и разоблачает, распутывает и ведет из лабиринта, пока картина мира не установится в последней правде. Это конечно у совершенных художников; совершенных художников мало. Но во всяком случае начиная с самой широкой и, можно сказать, неразборчивой славы искусство своей логикой стремится прийти и ведет к единственной действительности. И есть новое философствование, питающееся религиозными откровениями (через Кергегора), которое спешит взяться за ближайшее, ближнее окружение человека.

8.11.1976

Один свет истинный, один мир в истине — сердечный, Божий. И этот мир и свет обращаются ко всему человеку и требуют всего человека, и в человеке не остается уже перегородок и по взгляду на него снаружи он как голубь в раю. — Но этих внешних глаз у него нет, он слеп как Гомер.

23–24.1.1976