Для того, кто не успел расхоронить мир по ящичкам, вещь предваряется назреванием ее, подобно пробуждению рассвета или беременности, и сопутствуется звоном, светом и всплеском, а также запахом, что подобно выплыванию тюленя на поверхность вод из глубины океана. Воспоминание об этом звуке, цвете и всплеске, в соединении с запахом, сбитое в удобную для слуха и ясную для ума форму, навсегда затем остается в памяти как название вещи. Но и закончив работу появления, вещь продолжает быть слышимой и видимой такому человеку в продолжение всего того времени, как она светится и звучит своим природным светом и звуком. Человек забавляется веселящей душу игрой, пока не насладится ею до конца, тогда он отходит с полной душой, и сразу появляется другая вещь, отличная по природе от первой, и он прилепляется к этой второй. Бывает однако и так, что надолго остается вещь перед лицом человека, и он продолжает к ней тянуться; тогда вся душа его перестраивается понемногу так, чтобы вобрать всю вещь целиком, и природа его души сродняется с природой этой вещи, и человек все больше уподобляется родственной ему части природы вещи. Но и отдавшись не становится рабом, потому что между ним и вещью отношения не служебные насильственного принуждения, а свободные удивления и почитания. А если бы даже и служил в рабстве, остался бы свободен, потому что вещи сами по себе не в беспорядке сложены и не так чтобы они без толку и неразумно загромождали мир; наоборот, они в себе согласны и идут из того же источника что человеческая душа, не изводят ее понапрасну, а питают и успокаивают, и без них душа завяла бы от бездействия или сгорела своим внутренним жаром. Перечислим часть необходимых вещей: для зрения душе нужны краски зеленая, синяя, красная и темная в хорошей гамме, из линий прямая, вертикальная и округлая и все их сочетания. Для слуха нужен шум глухой и ровный как от водопада, словно бы наполняющий, а также звуки острые, определенной высоты и длительности, по высоте созвучные и по длительности соразмерные. Для языка нужен вкус питательный и богатый, а также другие, тонкие, кислый, щелочной и все остальные. Для нюха нужен запах приятный и запах резкий. Для осязания нужны тела гладкие и шероховатые, выпуклые, которые можно схватить, и вогнутые, неудобные для охвата; наконец, жесткие и мягкие. Для деятельной души нужны вещи податливые и неподвижные, т. е. те, что движимы, и опоры, нужные для устойчивости, и разные виды таких вещей для всех органов деятельной души. Для питающейся души нужны хлеб и мясо, масло, молоко, мед, чеснок, капуста, картофель, вода и вино. И вот, кто не мудрит с миром излишне, может найти в нем все это необходимое. Если бы вещей, которые отвечают всем вышеперечисленным условиям, не было, то душа испытывала бы постоянную сухоту и горе. Поэтому верно говорят что мир дом для человека, как раз в доме вещи не истощают, а питают и греют.
И вот у того, кто дает миру выпасть из своей памяти и не чует ничего кроме своего воображения о мире, память отмирает. У другого же наоборот деятельность ума наслаивается в памяти по мере отхода текущего момента в прошлое, причем он intelligit, т. е. выбирает между картинками, которые хранит память. И что же, у такого человека все совершается без пути и в понятиях нет порядка? Нет же, наоборот вещи складываются в схему, только не головную и плоскую, а в живительную, когда многообразие мира само собой упорядочивается в простой бездонный образ.
[1–ая половина 1970–х]
Мир человеческий это единая осмысленность, сплошная ориентированность; век сей. Или мир это всякое Божье творение? Тогда он космос. Мир как век сей и мир Божий как космос бесконечно разнятся. Первый это сетка ориентации. Второй символическое свидетельство божественного присутствия. Его можно называть также природой. Ты так думал, когда шел в четверг 12 августа рано утром («раненьким утречком», как говорит старец Таврион) к храму в Спасо–Преображенской пустыньке. Шедшие туда же верующие и молились и будут молиться об оставлении мира, но все они вместе с их мыслями и молитвами плотнейшим образом связаны в сплоченный мир. Таково освящающее действие надмирного начала. Напротив, в так называемом миру бессвязная смесь мирского и духовного производит пустыню, продуваемую всеми ветрами, рассеянный песок.
Трудно понять простейшие философские выкладки. Они кажутся абракадаброй. Московскому служилому человеку неловко с философией, как вечному пешеходу неуютно на лошади, как корове не по себе под седлом. Диалектика не для северных умов, как едко писал Иванов в предисловии к «Прометею», разумея русские умы. Но в России ведь не только служилый человек. Есть ли в ней что‑нибудь еще живое?
15–15.8.1976; 15.6.1976
