Я охотно согласилась, льстя себе мыслью, что мой преподаватель обратился ко мне за содействием.
Его клиентка, Нэнси, была жертвой жестокого насилия, и сексуального и эмоционального. Она была склонна к суициду, в связи с чем ее не раз отправляли в психиатрическую клинику.
Слушая, как доктор Ларсен излагает подробности, я мысленно прослеживала свои собственные месяцы прохождения терапии. Перебирая воспоминания, я нашла переживая, подобные тому, что он описывал. Мы поговорили о том, что оказалось наиболее благоприятным и целительным для меня в тот период времени.
Спустя неделю доктор Ларсен заявил, что доволен итогами моих предложений. Он во второй раз обратился ко мне, чтобы узнать мою точку зрения, и я вновь дала ему ответ исходя из своего собственного опыта.
Шли недели, и я обнаружила, что моя терапия не ограничивается только лишь моим исцелением, но превращается в источник терапевтической информации, которая может оказаться полезной другим.
Итоговое задание курса поставило передо мной нелегкую задачу – исследовать мою теорию с целью установить различные теоретические концепции, которые мой терапевт использовал в лечении. Придя домой, я взяла большие листы ватмана, расстелила их по всему полу в моем кабинете и принялась чертить на них диаграммы семи месяцев пребывания в Берлингеме. Как-то ночью идеи и мысли, прокручивающиеся у меня в голове, настолько меня возбудили и вызвали желание тотчас приняться за дело, что мне совсем расхотелось спать. Следуя порыву, я выскочила из постели среди ночи и трудилась, пока не стало светать.
Я набрасывала втайне графики, круги, треугольники и контуры на листах ватмана – идеи так и сыпались, словно из какого-то потайного источника. Когда рассвело, огромные листы бумаги устилали пол подобно фрагментам громадного дневника, поведавшего историю в рваных линиях и пятнах чернил.
Изучив весь этот хаос, я заметила, что в нем вырисовывается определенная схема. За эти дни работа полностью меня поглотила. Не раз я за один присест заполняла примечаниями и набросками большой блокнот. Записи и схемы вызывали новые идеи. Я пыталась найти некие визуальные образы, чтобы показать перед курсом то, что иллюстрировало бы понятие «море боли».
В день моей презентации я разложила историю семи месяцев моей терапии. Затем расставила перед собой на столе в последовательном порядке пять бутылок разной величины с нанесенными на них делениями, в каждой из которых была подкрашенная жидкость – от светлой до темной. Набрав побольше воздуха, я приступила к пояснениям.
«Многие люди задают вопрос, почему я проходила терапию так долго. Почему я не вернулась домой сразу после «извержения» моего «вулкана»? Разве мне не было достаточно узнать о том, что произошло?
Возможно, эти бутылки, которые символизируют это море боли, помогут прояснить, почему я решила продолжать терапию. Как долго человек продолжает свое лечение, определяется отчасти масштабами и глубиной его моря боли».
Я протянула руку к самой маленькой бутылочке и подняла ее повыше на всеобщее обозрение. Вода в ней не была чистой; она была слегка подкрашена к коричневый цвет. «Эта бутылочка изображает девочку, которую очень любили мать и отец. Однако у нее был старший брат, который то и дело ее дразнил. Ее море боли не такое уж и значительное; вдобавок есть крышка, которая легко отворачивается, что позволяет ей свободно обращаться со своим прошлым».
Следующая бутылка в моей руке была несколько больше, а жидкость в ней была чуть темнее. «Эта бутылка изображает мальчика, мать которого любила его, а отец нет. Папа постоянно его ругал, обзывал тупицей, попрекал его, когда сын приносил домой четверки, а не пятерки, как и за то, что он не был лучшим игроком в своей футбольной команде. Его море боли темнее, но здесь также есть крышка, которую можно отвернуть.
Третья - это ребенок, чьи родители совсем не любили его. Они никогда не брали его на руки, не обнимали его и не говорили ему о том, что они его любят. К счастью, у него была замечательная бабушка, с которой они вместе пекли печенье и читали сказки».
Четвертая бутылка была очень высокой, а вода густо окрашена в коричневый цвет. Она была уже абсолютно непрозрачной, а местами казалась черной. «Эта бутылка представляет собой девочку – жертву инцеста. Ее море боли глубокое и огромное. Вместо крышки бутылка заткнута пробкой, которую очень трудно вытащить. Девочка захоронила много воспоминаний и большинство чувств, связанных с ее тяжелым детством».
Я опустила четвертую бутылку на стол. Почти не дыша, я взяла в руки пятую бутылку. Слушатели настолько хорошо ухватили мою идею, что едва они увидели эту безобразную бутылку, на их лицах отразилась та боль, которую она была призвана символизировать. Жидкость, подобная почерневшей слизи, удерживалась пробкой, забитой глубоко в горлышко.
