– Завтра воскресенье, вот и отдохну. С утра дойду до родителей, в конюшне крышу починю, отец просил помочь. Сему с собой возьму, может, и вправду все и наладится.
Утром первой проснулась Татьяна, затопила печь, приготовила завтрак. Иван, встав с кровати, заметил, как на него из-под одеяла смотрит Семен, ласково ему сказал:
– Сынок, поспи еще, никуда твоя рыба не уйдет, – зная, что он каждое утро проверяет корчажку, нося гольянов деду Самойлу.
Сема встал, ни говоря ни слова, выбежал из избы.
Прошло некоторое время:
– Вот, сорванец, все-таки убежал смотреть свою корчажку, придет, покорми его, – наказала Татьяна мужу.
Иван, не дождавшись сына, пошел к отцу по центральной улице, жители в это время провожали коров в табун. Некоторые сельчане с ним здоровались, другие, отвернув голову, как бы его не замечали. Иван подумал, надо было идти речной тропинкой, кроме ребятишек, по ней никто не ходит. Опять же летом, а зимой как идти, снег по пояс. И сколько лет по ней ходить, надо что-то с этим вопросом решать. В деревне его имя на слуху, ребятишки называют Сему сыном фашиста, слышать такие слова – земля под ногами горит, еще и уполномоченный подлил масла в огонь. Переехать в соседнее село, опять же дом с хозяйством не бросишь. Отец – инвалид, мать часто болеет, тех же Татьяниных братьев одних не оставишь, да и жена не согласится. А одному уехать, значит, для всех стать последним человеком, сколько лет его ждала жена, а сын Семка, родная кровь, как он без отцовского плеча…
Иван зашел в родительский двор, отец сидел на крыльце и курил самокрутку, рядом лежали костыли.
– Ты что, сынок, в такую рань пришел, случилось ли чего? – сразу же спросил он с теплотой в голосе.
– Не спится, да и время выкроилось, ты говорил крыша в конюшне протекает, починить бы не мешало, не за горами уборочная, не до того будет.
– Крыша, это хорошо. Тут сосед табаком угостил, ох и ядреный, то ли свиным навозом поливает, нос дерет, – покрутив в руке самокрутку.
– Хвастается он у него сахарный, наверно, сахар закончился. Что-то у двора его не видел, все время аксакалом сидит.
Петр Никифорович затянулся самокруткой, прокашлялся:
– Минутой назад дымил, наверно, бабка его блинами потчевает. Жаловалась тут на него нам с матерью: у печи все руки сожгла, пока накормит. На соседа посмотришь: дрыщ и то толще, а блинов съедает три дюжины. А ты чего такой хмурый, из-за уполномоченного расстроился, председатель сказал, для порядка тебя ругал. Ничего не поделаешь, против власти не попрешь. Вчера Семка забежал к нам весь заплаканный, молчит, как в рот воды набрал, чего это он? Наверно, с ребятишками что-то не поделил? Ничего, день-два помирятся!
Иван решил не говорить правду отцу, почему Семен молчит. А то подарит ему свои ордена и медали, а он мечтает об отцовском ордене. Не успев подумать о сыне, как он вошел во двор, держа в руке алюминиевый бидон, увидев отца, бросил его на землю, из него высыпались гольяны. Не сказал ни слова, выбежал обратно в открытые ворота.
– Семка, внучок, куда же ты? – Петр Никифорович крикнул ему вдогонку, схватил костыли и вприпрыжку выбежал со двора.
Иван понимал: Семен его возненавидел, в голове колоколом звучали слова: «сын фашиста». Маленькому человеку трудно справиться с таким позорным грузом. А ему самому как жить дальше, не получая от жизни радости. Наложить на себя руки, говорят, грех большой, опять кто говорит, если что церковники на проповедях. А они сами-то, хотя бы минуту, побывали в его шкуре.
Вернулся отец Ивана:
– Убежал внучок, мне с одной ногой его не догнать. Вот скажи, куда понесло постреленка! А гольянов наловил деду Самойлу, пойду их отнесу, а то куры поклюют, – подошел, собрал рыбу в бидон и вышел со двора.
Иван, не заходя в дом, зашел в конюшню, по лестнице поднялся на сеновал. Посмотрел на прохудившуюся крышу – доски рассохлись, свет видать, гвоздями пробить еще подюжеет, – не переставая думать о сыне. В лопухи спрятался, сидит, плачет. А выйти ему на порядок, это как ножом по сердцу, ребятишки задразнят. Чем помочь сыну, если что поговорить по-взрослому с ребятами, так они его самого считают фашистом, еще хуже получится, обзовут сына ябедой.