Положил руку на полку и ее погладил, вспомнил, как перед войной с Татьяной на этом месте занимались любовью. Мечтали, поженятся, детей народят, отец планировал для них рубить новый дом. Время назад не вернуть, – взгляд остановил на конской узде, она висела на косяке двери. – Орлика узда, наверно, тоже войны хлебнул, власть у сельчан всех лошадей конфисковала. На своем горбу повозил он пушки и снаряды, жилы понадорвал, а может, в первом же бою ранило, и солдаты его пристрелили, чтоб не мучился. Войны развязывают люди, хотят больше богатств положить в свой карман, опять же зачем животных впутывают в свои дела. Человеческий язык им не ведом, а то бы высказали пару «ласковых» слов. Спустился по лестнице подошел и снял с гвоздя узду. И тут как будто сознание окутал туман, поднял голову вверх и стал смотреть на перекладину. Крышу держит и его вес выдержит. Руки сами машинально стали вязать петлю на узде. Иван смотрел на них и не мог их остановить. Какая-то неведомая сила толкала это делать, и она его манит, шепчет на ухо: «Торопись, скоро будет тебе хорошо, только накинь на шею петлю и наступит счастье, о котором мечтаешь, уйдут все твои заботы. Ну и пусть останется твоя жена вдовой, найдет себе мужика получше, чем ты. Сын Семка нового отца назовет папкой», – затягивая на узде потуже узел. – Быстрей надо все делать, отец ненароком вернется, помешает, – уже сказал вслух.
В это время в дверях появился петух и громко прокукарекал.
– Кыш, места тебе мало, – прикрикнул он на него. – Петух отбежал, еще раз прокукарекал, опустил крыло и резко лапой ударил по нему. – Иди, иди, никто тебя не боится, это твой предшественник двор не мог поделить с Жучкой, так ее нет в живых. А тебе со мной не справиться, посмотри на себя и на меня, силы не равные, – высказал ему такие слова. – Что же я время тяну, – не переставая говорить вслух. Поднялся на полку сеновала, перебросил узду через перекладину, ее закрепил, спустился по лестнице, встав на первую ступеньку. Петлю набросил на шею. – А узда пахнет потом Орлика, почему думаю не о том, быстрей надо делать, быстрей, – продолжая разговаривать с самим с собой. Только хотел сделать шаг со ступеньки лестницы, как в конюшню залетела ласточка, держа в клюве червяка, и села на дверь. Под крышей раздалось пиканье птенцов. Иван, посмотрев на перекладину, с досадой проговорил: – Как же я сразу не заметил, у ласточки свито гнездо. – Представил, как он висит в петле, а ласточка кружит в конюшне, боясь сесть в гнездо. По его вине птенцы останутся голодными, не дай бог еще умрут. На своей шкуре испытал, что такое голод, находясь в плену. Хотел снять петлю с шеи, но руки не слушались, как будто неведомая сила руководила его сознанием.
– Сынок, ты не в конюшне, – во дворе раздался волнительный голос отца.
В этот момент Иван почувствовал, что чья-то невидимая глазу рука с него снимает тяжелую темную мантию смерти, в которую его облачила неведомая сила. Подол одеяния скользнул по коленкам, поднялся выше и вот оно освобождение. В глазах вспыхнул яркий белый свет. В голове вслух проскользнула мысль: – Странно, тело парит птицей, а крыльев нет. На перекладине быстро развязал узду и бросил ее на землю.
В конюшню зашел отец:
– На порядке встретил председателя, сельчан собирает в клуб, военком приехал, а с ним уполномоченный. Чего это они с утра пораньше, язви их побрал, не война же, сколько можно воевать. Председатель сказал тебе, сынок, быть обязательно, – недовольным голосом проговорил он такие слова, выходя из конюшни, повернулся: – Придется идти, а крыша подождет.
Первое, что Ивану пришло в голову, его будут судить, а так бы, с какой стати ему быть в клубе обязательно. Посмотрел на узду. Если уполномоченный с военкомом не увезут его в волость, тянуть с этим делом нельзя, – не отказываясь от мысли наложить на себя руки.
Выйдя из конюшни, крикнул отцу, он как раз поднимался на крыльцо:
– Батя, я так пойду, на кой лад мне переодеваться, будь что будет, тюрьма так тюрьма, – трогая на себе одежду. – Иван сказал безразличным голосом, решив, что ему жить осталось считанные часы, веревка и в камере найдется. Уполномоченный дал ход протоколу, прокурор или кто там, судья, не глядя, его подмахнули. Властям бывшего зэка не жалко, пусть даже побывавшего в фашистском плену. Через их руки прошли тысячи зэков, они для них все враги народа.
– Ты, сынок, время не торопи, у него есть хозяин, – посмотрев на небо, дав понять, что на все воля божья. – Зайду, матери скажу, чтоб в клуб не ходила, а то и так переживает, и следом за тобой, – Петр Никифорович говорил смирившимся голосом, живя жизнью сына, после того как он вернулся из лагеря.
Иван, не доходя клуба, встретил дружка Ермолова Михаила. Михаил предложил отойти в сторонку и переговорить. У клуба толпилась толпа сельчан.
– Председатель сказал, военком по твою душу пожаловал. Я поинтересовался, чего ему от тебя надо, ответил, придешь в клуб – узнаешь. А тебе не сказал?