— Огненное сердце. Огненное сердце. Огненное сердце, — нараспев произносил Гордон, мелькая в разных концах комнаты. — Я вам скажу, я вам признаюсь положа руку на сердце, но только если вы сделаете мне малюсенькое одолженьеце. Совсем крохотное. Оно, кстати, отчасти откроет вам глаза на вашу природу, так что не откажите в любезности, любезнейшая моя, — он ухмыльнулся и замер, протянув руку. — Возьмите меня за руку, прошу. Не нужно бояться, с вами ничего не случится, я ничего вам дурного не сделаю, поверьте.
Почему-то одна лишь мысль о том, чтобы прикоснуться к этой по-стариковски дрожащей ладони с длинными синеватыми ногтями, была ей противна. Ката подумала о другом Колдбладе, вспомнила, как тот попросил ее дотронуться до его руки и с каким трепетом, с каким замиранием сердца она пошла на это. Есть ли вероятность, что между этими двумя просьбами была связь и на самом деле близнецы искали одного и того же?
Сглотнув слюну, Ката коснулась края ладони Гордона одним пальчиком, и, как и его брат, тот немедленно взял ее пальцы в капкан. Он содрогнулся, изо рта его вырвался стон, глаза закатились, а губы начали медленно складываться в улыбку. Рывком он рванул ее на себя, пока Ката отчаянно сопротивлялась, стремясь вырваться из тисков ледяных пальцев.
— Постойте смирно еще хотя бы пару секунд, — зашептал Гордон. — Только ваша ладонь, больше ничего, обещаю.
Он поднес ее руку к своему лицу, и Ката увидела, как отхлынула смертельная бледность, как порозовела кожа, смягчились угловатые черты, словно на краткий период ремиссии его отпустила жгучая боль. Синий огонь в глазах почти потух, теперь они едва искрились.
Тяжело вздохнув, он разжал пальцы и Ката быстро шагнула назад, к спасительному зеркалу. Колдблад закашлялся.
-Кх-кх… Не уходите, постойте, послушайте. У вас огненное сердце. Не буквально, конечно, хотя кто его знает, — он слабо улыбнулся ей, впервые остановив перемещения в пространстве. Он кашлял, бледнея и съеживаясь на глазах. — Хранители севера прокляты, все до единого. Никто не может покорить холод, никому это не под силу, вот холод и покоряет нас. Покорял. Но есть смертные с редкими, необыкновенными сердцами, в чьей власти прогнать холод из наших ледяных тел, восстановив баланс власти. И ваше сердце как раз то, что нужно. Прекрасное сердце. Теперь ничто не помешает пророчеству исполниться.
— Пророчеству?
Он вскинул подбородок вверх. С его лба градом полился пот, глаза маниакально блеснули.
— Да! Последний Ледяной Король взойдет на трон, обладая огненным сердцем, — он хмыкнул. — Так что вы — у вас, кстати, есть имя? — пришли сюда не напрасно. Тепло вашего прикосновения прогонит моих бесов. Вы поможете мне освободиться из ловушки и вернуть себе законную власть и титул. И продолжите наш род.
Ката сглотнула слюну: в горле у нее пересохло. Всю жизнь ее несло течением и где-то со стороны она наблюдала за потоком. Теперь казалось, что это давалось ей с такой легкостью лишь благодаря внутренней свободе, к которой никто не мог прикоснуться. Ката не была объектом чужого влияния и жертвой чужого выбора, она была свободна в суждениях, в принятии решений и в собственных чувствах. Ее наполненная любовью жизнь была прекрасна, по-настоящему прекрасна — пусть даже настоящей жизнью назвать это было сложно. Как ей принять тот факт, что она не то, чем всегда себя считала?
— У меня есть имя. Ката.
— Прекрасное имя, — он замолчал, становясь все более серьезным. — Вы так красивы, Ката. Я в жизни не встречал более прекрасной женщины.
Она чуть было не рассмеялась, до чего неправдоподобной показалась ей эта фраза, но привычная сдержанность взяла свое.
— Благодарю вас.
Колдблад оскалил свои белые, острые зубы.
— Вы мне не верите.
— Нет, милорд.
— Думаете, я лгу, втираясь к вам в доверие? Ну-ну, я достаточно умен, чтобы для этого выбрать более изощренный способ, не прибегая к методам зеленого юнца со школьной скамьи. Я говорю вам чистую правду. Неужели вам до этого никто не говорил, как вы красивы? Неужели вы сами этого не видите?.. Вы молчите? Так-так. Прекрасно, значит, слово возьму я, — чем больше он распалялся, тем громче звучал его голос. Гордон снова начал свою игру с исчезновениями и материализациями, но его голос стал громким, глубоким и обволакивающим, и не переставал звучать. — Большинство людей ничего не смыслят в красоте. Они одержимы страстью к симметрии, но я… я художник, а не математик. Вы скажете, что и в живописи важны пропорции, перспектива, но на самом деле, это не так. Любые правила — это границы, а чтобы познать совершенство, надо обрести свободу. Красота многолика и всегда в движении — запомните это. Запомните навсегда. Она не статична. В каждой вашей черте я вижу отражение вас, вашей целостной внутренней сути — поэтому я не могу увидеть то, что вы считаете недостатками. И достоинств я тоже не вижу. Я вижу лишь вас, и вы прекрасны. Вот и все.
