Обычно, поглощенный игрой, граф не удостаивал вниманием Оливию, когда она появлялась в комнате, но сегодня, завидев ее, он быстро и, как показалось леди Колдблад, неловко перепрыгнул к финальным аккордам.
— Дорогая, не хотел поднимать этот вопрос за завтраком, но скажи мне, пожалуйста, когда ты в последний раз видела Кату, она случайно не показалась тебе немного… не в себе?
— Не более, чем обычно, — резко пожала плечами Оливия.
— Не знал, что она у тебя в немилости.
— А я вот никогда не понимала причин вашего… фаворитизма. Вы всегда подчеркивали, какой Ката замечательный человек, говорили, что она сердце этого дома, но лично я этого никогда не замечала. Мне она всегда казалась сотканной из лжи, — Оливия поморщилась, вспоминая дрожащие руки Каты и ее будто бы молящую о снисхождении улыбку. В последнее время гувернантка и в самом деле стала еще несноснее: какое-то затаенное торжество теперь читалось в глазах Каты, когда она встречалась с хозяйкой дома. Ката словно знала что-то такое, чего не знал никто, и это знание вызывало в ней чувство превосходства по отношению к окружению. Возможно, она ждала предложения руки и сердца от одного из слуг дома? Конечно, Ката — замухрышка, но, по крайней мере, молодая, выносливая и хорошо образованная. Впрочем, у Оливии были дела поважнее, чем думать о гувернантке.
— Возможно, она казалась тебе сотканной из лжи, — поджал губы граф, — потому что ты смотрелась в нее, как в зеркало. Я всегда забываю, что ты не способна видеть за пределами своего отражения.
Оливия, которая, действительно, искала себя везде: в столовом серебре, полированном дереве, позолоченных рамах и стеклах сервантов, может и надула бы губы в другое время, но сейчас ссориться с Колдбладом противоречило ее далеко идущим планам.
— Что поделать, если отражение до того прекрасно, что так и притягивает взор? — игриво развела руками она.
— Тщеславие — смертный грех.
— Как и гордыня. С каких пор вы говорите, как проповедник? Как бы то ни было, а ведь вы правы: в жизни Каты что-то происходит. Она кажется взбудораженной. Я бы даже сказала, счастливой и взволнованной, как невеста перед алтарем, — положив руку в карман, Оливия нащупала карточку приглашения. — Кстати, по поводу невесты, я получила прекрасную новость: Хэлли, моя любимая сестренка, выходит замуж!
— Не понимаю, какое отношение имеет твоя сестра к Кате, — поморщился Колдблад, — но в своем ответном письме не забудь передать мои самые искренние поздравления. Если у тебя есть желание сделать молодоженам неприлично дорогой подарок, все мои средства в твоем распоряжении.
— Мы приглашены на свадьбу, и я бы очень — очень! — хотела пойти. У меня нет и не было никого ближе сестренки, — кривила душой Оливия. На самом деле, лишь в разлуке в их отношениях с Хэлли появилась глубина, и за последние месяцы в письмах они сказали друг другу столько, сколько не сказали за двадцать лет, которые прожили под одной крышей. Но принимать эту глубину за любовь было бы опрометчиво.
— Одним из условий нашего контракта стало то, что ты не покидаешь территории поместья, — напомнил Колдблад.
— Я помню, — кивнула Оливия. — И потому я хочу предложить вам новый контракт, — она опустила глаза в пол, переступила с ноги на ногу, изображая смятение (движение, подсмотренное у Каты), потом взяла ладонь Колдблада в свои руки и умоляюще подняла на него глаза. Оливия знала, что когда она вот так, снизу вверх, смотрит на него, выражая полную покорность и зависимость от его воли, это берет его за душу. Она видела и сейчас, как что-то изменилось в его строгом лице, как чуть двинулись брови, расширились ноздри, дрогнул рот, и вдохновенно продолжила плести свою сеть:
— Я много гуляла эти дни: думала о своей жизни, наблюдала за Себастьяном… Мне было непросто на это решиться. Вы должны понимать, что в моей жизни совсем не осталось ничего светлого, лишь ужасная печаль, раскаяние и неприкаянность. Помните, как меня по приезду занимали книги? Вы сами видели, как теперь чтение отвращает меня. Это все мое прошлое, тот мой поступок… Но теперь… я, кажется, готова.
Он молча нагнулся и с редкостной нежностью и торжественностью поцеловал ее в губы, точно второй раз брал ее в жены.
— Я горжусь тобой. Ты узнаешь, что великая жертва — это еще и великое счастье.
— Но перед тем, как я… сделаю это, перед тем, как я подарю свое сердце этому мальчику, я прошу у вас лишь об одном маленьком снисхождении. Позвольте мне присутствовать на свадьбе Хэлли! Я хочу видеть воочию, как сияет счастьем ее хорошенькое личико под белоснежной фатой, увидеть счастливые слезы в глазах матери и гордость на лице отца.
Сказав эти слова, Оливия почувствовала, что переборщила со сладостью в голосе, и поспешила исправить положение:
— Даже осужденному на смерть разрешено последнее желание, — напомнила она.
— Я не могу ничего обещать сейчас, мне нужно подумать, — рассеянно сказал граф, и Оливия поняла, что победила ценой малых усилий.
Она постаралась скрыть свое ликование. Круто развернувшись на каблуках, Оливия бросила через плечо:
