«Так вот почему он привел меня к зеркалу», — сообразила ослабевшая Ката. «Он хотел, чтобы я освободила Гордона».
— Все верно, — улыбнулся Лео, прочитав ее мысли.
— Ты выполнила свое предназначение, — подтвердил Гордон, потирая руки. — И больше нам не понадобишься.
Быстрее, чем Ката успела сообразить, что к чему, он растворился в воздухе, чтобы через мгновение возникнуть прямо перед ней.
Она не успела понять, что произошло, как ужасная боль пронзила ее грудную клетку, будто под ребра вонзили иголку. Ката вскрикнула, схватив Гордона за руку, как почти сразу боль отпустила. Ее тело внезапно отяжелело, ей захотелось присесть, она вдруг вспомнила, что не завтракала. Что только что произошло? Как она оказалась в этой комнате? Какие красивые портреты…
— Т-с-с-с! — нежно прошептал ей Колдблад, успокаивающе гладя ее по руке. — Не нужно криков. Теперь все будет хорошо.
========== Глава 17 ==========
Чем ближе карета Колдбладов приближалась к дому семьи Хаксли, тем разительнее менялось окружение. Когда они только выезжали, началась ужасная метель, но каким-то образом карета уверенно прокладывала дорогу сквозь снежную завесу. Оливии даже казалось, что дорога уже была изначально, как если бы они двигались по туннелю в снежной пещере, защищенные со всех сторон. Она радовалась перемене обстановки и пыталась развеселить графа непринужденной беседой, но он довольно резко попросил его не беспокоить, и Оливия обиженно отвернулась к окну. Перед ее взглядом проносились голые деревья, будто небрежные росчерки черным карандашом на белом холсте. Вскоре снег закончился. Деревья, которые им теперь встречались на пути, уже были покрыты молодой листвой, сквозь которую радостно просвечивало выглянувшее из-за поредевших туч солнце. Морозная тишина исчезла, поглощенная стрекотом малиновок и горихвосток, криками канюка и уханьем горлицы.
Воздух тоже стал ощутимо теплее, так что Оливия отложила муфту в сторону и расстегнула плащ.
Граф задремал, склонив подбородок к груди. У него был усталый вид, и Оливия решила его не беспокоить. Она опустила стекло кареты и глядела по сторонам, наслаждаясь прикосновением солнечных лучей к своему лицу. Воздух был свеж и напоен тысячей запахов, и Оливия дышала полной грудью, думая, до чего странно, раньше она не замечала, но ведь зима — единственный сезон, у которого нет никакого запаха. Зимой застывший воздух враждебен, пуст и мертв. Неудивительно, что в Колдфилде ей никогда не удавалось дышать по-настоящему.
Нет, зачем сейчас об этом думать? Зачем вспоминать страдания, через которые ей пришлось пройти, ледяной кафель плитки в ванной и обыиндевеевшую раковину, необходимость быть все время подле камина, потрескавшуюся кожу рук, пресную еду и унылые пейзажи окрестностей? Наконец, в ее жизни снова весна! Прощай, холодный замок, который она никогда не считала своим домом! Что бы она ни пообещала Колдбладу, ни одна сила на свете не заставит ее вернуться в его имение. А о том, чтобы пожертвовать свое сердце чахлику Себастьяну и подумать смешно! Перед ним она точно ни в чем не провинилась, и ничем ему не обязана.
Оливия прикрыла глаза, слушая птичье пение. Раньше, чем ей хотелось, карета свернула на знакомую каштановую аллею, всю в цвету, и у Оливии забилось сердце от воспоминаний, которые неожиданной мощью обрушились на нее. Когда-то они с Хэлли искали под этими деревьями каштаны, раздвигая опавшую листву мокрыми зонтиками, а сами листья сушили между книжных страниц. Это воспоминание неожиданно повлекло за собой другое, о вечерних сборах в гостиной, когда миссис Уилкинс накрывала на стол чай с булочками, близняшки дрались, Оливия с головой уходила в книги, а Хэлли, аккомпанируя себе на фортепиано, напевала романсы. Мистер Хаксли обычно ворчал, что его слух не выдержит этих мук, потому что пианино расстроено, тогда миссис Хаксли вступала с ним в перепалку, настаивая, что девочке необходимо упражняться, и дело кончалось жалобами на цену услуг настройщика. Это были уютные вечера, но Оливия их не ценила. Ее раздражали домашние, их громкие голоса и суетливость, ей хотелось, чтобы ее оставили в покое и позволили читать в тишине и одиночестве. Кто бы мог подумать, что вскоре ей осточертеют и тишина, и книги, и что она затоскует по шумным вечерам семьи Хаксли.
— Я скучала по дому, — призналась она лорду Колдбладу, заметив, что он проснулся и внимательно ее изучает.
— Не забывай, что теперь твой дом — Колдфилд.
— Когда уже в Колдфилд придет весна? — капризно протянула Оливия. Этот вопрос не сходил с ее губ два последних месяца. — Мне так опостылели холода.
Обычно граф отвечал очередным нравоучением, взывая к ее терпению, но сейчас в непривычной ему манере лишь грустно кивнул:
— Мне тоже.
