— Еще одно слово, и я тебя убью.
Климов произнес это так спокойно, что смахивало на правду. На правду чувств, а не правду действий. Был у Нади такой поклонник, осетин, — чуть что, хватался за нож и мог запросто зарезать. Этот иной, из интеллигентов, этот только пугает. Она не без веселого удовольствия представила сцену разоблачения блудного мужика, который сообщит бабульке, что ночевал на жесткой и холодной вокзальной скамье. В глазах Рины подружка останется честной, а он — ничтожным вруном.
Надя усмехнулась:
— Убьешь? Откуда вдруг взялась такая необычайная решительность?
Климов не ответил. Надевая ботинки, подумал: и правда, откуда? Он всегда сторонился зависимости, привязанности, ненавидел домашние разборки, выяснения отношений, поэтому и не хотел жениться. Знал, что всегда и во всем будет уступать жене из одного только желания, чтобы она не возникала. Почему теперь это стало неважным? И балерина эта — как больной зуб, хоть бы замолчала.
Когда входная дверь за Климовым захлопнулась, Надя подумала: какого лешего она две недели угробила на этого искателя правды? И перевернулась на другой бок, досыпать.
Сначала Климов собирался поехать на биржу труда, подыскать себе работу, скорее всего дворника. Когда получит первую зарплату, тогда и поедет к Васильковой. Но внезапно передумал. Крутясь в бизнесе, он всегда интуитивно чувствовал, что в жизни опаздывать нельзя, опоздания оборачиваются утратами, обычно невосполнимыми. Но он вышел из формы и потерял чутье после того, как потерпел коммерческое фиаско, признал себя побежденным и даже вознамерился покончить с собой как с материальным выражением неудачи. Рина встряхнула его. За развесистой клюквой писательских воспоминаний стояли вещи посерьезнее, чем финансовый крах. Эта женщина послана ему свыше. Потерять ее — значит потерять последнее, что у него осталось, — веру в возрождающую возможность любви.
Позор, что он бежал, как трусливый заяц, когда она хотела, чтобы он остался. Да, хотела, он это чувствовал, но бежал, да еще угодил в капкан. Рина тоже как-то сказала — время никогда и никого не ждет. Мало ли что может случиться за месяц? Он, как дурак, уже потерял целые сутки, которые они могли провести вместе. И хотя впереди если не вся жизнь, то хотя бы половина, этих последних суток, канувших в невозвратность, ему было жальче всего. Кто знает, что с ними ушло?
Накрапывал дождь, и Климов схватил левака до Курского вокзала, но больше от нетерпения и по привычке, чем от сырости. Электричка на Малахово подошла почти сразу, в вагоны под завязку набились дачники, но ему удалось занять место у окна по ходу поезда — отсюда кажется, что состав движется быстрее. Сгорая от нетерпения, Климов посчитал это хорошим предзнаменованием. Однако тут же по громкой связи объявили, чтобы пассажиры покинули вагоны — на линии случилось ЧП, какое — объяснять простым пассажирам не стали, много чести, а движение по данной ветке возобновится по расписанию после четырнадцати часов. Прямого автобуса до Малахово не было, нужно делать пересадку, да и там от станции до коттеджного поселка километров пять-шесть. Раньше все равно не получится. За машину с Климова заломили деньги, каких у него уже не было. Оставалось ждать. И он пошел бродить по городу, тем более что погода разгулялась. У Нади он не побрился за неимением бритвенных принадлежностей и сильно зарос, поэтому пара бдительных милиционеров приняла его за лицо кавказской национальности и потребовала предъявить документы. Документов не было, он их оставил в сейфе у своей бывшей секретарши и по совместительству любовницы. Климова препроводили в отделение, где, от нечего делать, долго изводили ненужными разговорами и наконец разрешили позвонить, но секретарша уйти с работы не могла и привезла паспорт Климова только после восьми вечера. Тогда составили протокол и отпустили еще более заросшего гражданина на все четыре стороны. Пока он добрался до вокзала, последняя электричка уже ушла, и он с тяжелым сердцем устроился до утра на пластмассовой скамье в зале ожидания. Надины наказы сбывались — скамья была жесткой и холодной, сон не шел. Климов терял уже второй день счастья, еще не зная, что он же, возможно, и последний. Возможно. Как карта ляжет.
Василькова в сердцах бросила телефонную трубку:
— Сучка!
И гнев, уже ничем не сдерживаемый, выплеснулся наружу.
