Появились желающие купить картины, живопись Исагалиевой им нравится — и она счастлива до слез! Группа серьезных японцев, которые, как и обещали, взяли два намеченных полотна по тысяче долларов каждый. Только подумать, такая сумма перед праздником! Сразу купила приличные сапоги на низком каблуке, чудесное светлое пальто из верблюжьей шерсти, легкое и теплое. В принципе, она пока не собиралась ничего здесь приобретать, но стояла зима, и без пальто в это время года просто нельзя появиться в приличном месте. Потом Ира направилась в банк, чтобы положить на свой счет остаток средств, они понадобятся для поступления в Йель, а заодно заменить чековую книжку, к которой имеет доступ Сэм. Она не привыкла считать деньги, она никогда в них не нуждалась, но теперь эти неприятные операции оказались необходимы, приходилось привыкать, что от денег зависит слишком многое, а очень хотелось, чтобы поменьше. В банке Ира узнала, что от отца поступили обещанные 600 долларов. Она тут же позвонила Сарре и объявила, что с Нового года готова съехать. Та радости не скрывала и сказала, что уже присмотрела квартиру в Стемфорде всего за 400 долларов в месяц.
— В этой дыре, с химическим производством? — воскликнула Ирина в смятении, вспомнив характеристику Сэма.
— По Сеньке и шапка, — сдерживая мстительные интонации, ответила преуспевающая американка.
«Действительно, чем так уж плох Стемфорд? Если бы не Сарра, я бы не сумела найти себе недорогое жилье», — подумала художница.
Рождество она провела в Нью-Йорке со старыми московскими друзьями Люсей и Юрой Алехиными. Дети известного детского писателя из России уже второй год учились в США и жили у дальних родственников в Бронксе. Праздничная компания была большой и смешанной: американские и русские приятели брата и сестры, физик Коля, художник Роберт, несколько студентов и студенток из Йеля — новых знакомых Ирины и еще какие-то молодые люди, которые приходили, уходили и возвращались в еще большем количестве. Кочевали из квартиры в квартиру, ходили по улицам разукрашенного, освещенного, как днем, города вместе с толпами гуляющих, сидели в китайском ресторане. Каждый, как здесь принято, платил за себя, и всех страшно удивило, что Ирину китайцы кормили бесплатно.
— Who are you? Chinese? Or the cook’s lover?[34]— хитровато улыбаясь, спросил похожий на культуриста крупный парень с небольшой бритой головой на могучей шее.
Люся перевела. Ира захохотала, вспомнив детский сад:
— Скажи ему — я казашка!
— From South America?[35]
— Нет. Из Азии.
— How do you call your people?[36]
— Чингизиды. Потомки Чингисхана.
— Yeah, I heard about him. He was a very brave warrior. So, you’re his relative. It’s amusing![37]
Ира смеялась от души — ну, хоть что-то этим американцам известно, кроме них самих! Когда о ней заговорят в художественных салонах, о казахах узнают многие.
Она была пьяна и счастлива, как никогда. Еще бы — заработала в чужой стране первые деньги своим трудом, собирается учиться в одном из лучших университетов Америки, который откроет ей все дороги, через неделю станет жить отдельно, без соглядатая за спиной, и никому, кроме самой себя, не будет обязана!
Ночь после первой звезды Ирина провела с культуристом более чем весело, скорее даже бурно, дав выход долго копившимся эмоциям. Она не стала сопротивляться властному чувству и целиком погрузилась в столь редкое блаженство. Целую неделю молодые люди много смеялись: что они еще могли — он ни слова не знал по-русски, а она — с десяток по-английски, да язык слов был им и не нужен. Они любили друг друга ночи и дни напролет в чьей-то спальне на широченной кровати, появляясь на улице, только чтобы подышать воздухом, покататься на коньках в Рокфеллер-центре и перекусить.
— I love you[38], — говорил культурист.
— Я тоже «лав», — весело отвечала Ирина.
Свободная от обязательств, она чувствовала себя птицей, умеющей хорошо летать, и не сдерживала темперамента, приводя партнера в восторг. Как прекрасно жить без обетов, вне групповой морали, вбитой в голову людей обществом для собственных целей. Сладок вкус свободы, возвышающей над бытием.
Рано утром первого января нового 1993 года, пока утомленный мужчина крепко спал, Ирина ушла, не оставив адреса, не спросив телефона, даже толком не разобрав его имени — Фил или Билл. Зачем? Немного смущало, что впервые она брала больше, чем давала, — наверное, к этому тоже можно привыкнуть. Такая любовь эгоистична, зато никаких мук расставания. Впереди ее ждала совсем другая жизнь, вдохновение уже мощно напоминало о себе призывами к мольберту. Окрыленная женской властью всего лишь над одним человеком, она как никогда верила в свою мечту — мечту большого художника, и в тот же день вернулась в Нью-Хейвен.
