В одной из картин Ирина изобразила себя — в прозрачной рубашке, с открытой грудью и высокой прической из тяжелых черных волос, стоит, зажатая между огромными жутковатыми масками Добра и Зла. Тоненькая, но совсем не беспомощная. Уверенным жестом высоко поднятых рук она завязывает в узел концы масок. Ощущение, что Добро торжествует. Другие полотна этой серии — а они создавались на протяжении длительного времени — имеют ясно обозначенную трагическую интонацию, которая вошла в художественный мир Ирины только в Америке. Высшей точкой этой темы можно считать очень сильную в изобразительном плане картину «Инквизиция», где распятое на кресте Добро сгорает в пламени Зла, принявшего форму человеческой толпы. Творческие идеи художницы всегда связаны с внутренним состоянием и часто замешены на интуиции. В этом смысле она предвосхитила и изобразила свой личный крест, свою судьбу, распятую жестоким и враждебным ее духу обществом. Причем нарисовала тогда, когда сама еще была полна ликующего энтузиазма.
Ирина работала лихорадочно, наслаждаясь независимостью от внешних влияний. Негры-соседи называли ее «наш Гоген» — кто-то из них слышал о художнике, который жил среди аборигенов Таити и рисовал их, как они есть, без всяких выкрутасов, коричневых и невозмутимых. Неграм была понятна чувственность, открыто и сильно выраженная в живописи этой странной женщины, судя по картинам, понимавшей толк в любви. Естественно, ведь она была молода и красива, но дни напролет рисовала и почти не выходила из дому. Пробовала рисовать на улице, где больше света и воздуха, но раздражали любопытные, они слетались, словно мухи на мясной фарш, дышали за спиной. Кто? Мужчины, женщины, дети? Чего от них ждать? Некоторые задавали вопросы, а может, давали советы? Так невозможно сосредоточиться! Ира складывала ножки этюдника и под общий неодобрительный гул пряталась в своей конуре.
Живопись была для нее пищей духовной, поэтому она, как всегда, часто забывала о материальной. В магазин ездить было сложно, да и не всегда на еду оставались деньги после звонков по телефону и поездок в Художественный салон. Иногда ее подкармливали соседи. Кое-кто неназойливо и бескорыстно пытался предложить художнице себя в качестве сексуального партнера, показывая жестами, как им будет хорошо, но она только смущенно смеялась и не выпускала из рук палитры. Ирина работала совсем не как сангвиник Гоген, а как холерик Ван Гог, в экстазе, иногда плача, не отрываясь от полотна до полной потери сил. Скорее, скорее! Написать как можно больше картин! Время от времени яростная решимость покорить мир сменялась детским отчаянием, полным неверием в свои силы: я ничего не умею, я блуждаю в потемках, мне так нужна учеба! Но на следующий день вдохновение возвращалось, Ирина переполнялась ощущением божественной силы и без страха устремлялась в головокружительную высь, готовая к достижению мечты. Картина получалась, и она снова ощущала себя полной сил и замыслов.
Несколько раз заезжал Сэм, интересовался планами, обижался, что Ира ему отвечала: «Все в руках Всевышнего». Она не осуждала его, но и не доверяла, считая способным на подлость. Неожиданно явился Голованов — узнал адрес у Алехиных. Он хорошо подзаработал на подмалевках у одного монументалиста, расписывавшего наружную стену общественного центра в Квинсе, приоделся и чувствовал себя уверенно до тех пор, пока не посмотрел, что Ирина подготовила за прошедшие три месяца. И опять удивлялся и восторгался ее картинами, похоже, даже искренне, и опять очень неопределенно что-то обещал или не обещал. На душе снова заскребли кошки. Неуверенность в завтрашнем дне просто убивала. Но пришло письмо из дома и на время вернуло равновесие. Ответ написала незамедлительно.
