Момент, в который произошел этот разговор, был особым. Дело в том, что Максима после 1985 года действительно не выпускали ни под каким видом из СССР за границу. Конечно, он принадлежал к элитарной семье, к семье людей с огромными заслугами перед страной и мировой наукой, но все-таки и отец Максима, и тогдашний муж его сестры (Роальд Сагдеев) работали над самыми секретными проектами, Максим в детстве жил в сверхсекретном городе Арзамас-16. Но в то же время он своими собственными работами заслужил уважение ученых в мире, был известен как яркий и самобытный профессор, его многочисленные статьи в печати о срочной необходимости изменить организационные рамки советской науки были в эпицентре общественного внимания. Таких людей Советы всегда старались показать миру, чтобы заработать на них славу и признание. Максим же выпал из разряда «полезных евреев», и с 1985 года на его поездки было наложено строгое табу. Ранее, в 1981—1982 годах, он съездил в Польшу, Болгарию, Венгрию и два раза в ГДР, но потом всяким поездкам был положен конец. Официальные объяснения запрета звучали так: «в связи с изменением семейных обстоятельств». У Максима действительно скончалась скоропостижно жена, и он остался с маленьким сыном на руках, который в любом случае оставался бы заложником в стране Советов.
За несколько месяцев до нашего отъезда, как я писал выше, в Москву нагрянул Джордж Сорос, пытавшийся организовать общество независимых интеллектуалов в СССР. Его усилия власти вроде бы и одобрили, но в то же время постарались создать такие условия, чтобы реально деньгами Сороса воспользовались только «проверенные товарищи». Сорос это мгновенно осознал и нашел способ, как диктовать свою волю. Нескольких диссидентов, в том числе и меня, он попросил дать список тех, кого следовало направить в командировки на Запад за его счет. В моем списке первым стоял Максим, про которого я специально рассказал Соросу.
На следующий день после получения списка Сорос встречался с вице-президентом АН СССР Е. и тот, какими-то путями проведавший о том, что профессор Франк-Каменецкий стоит первым в списке Сороса, наговорил Соросу о Максиме много плохого. Вечером Сорос принял в гостинице корреспондента «Вашингтон Пост» Гэри Ли, много раз встречавшего у нас Максима, и посетовал, что вот какие бывают случаи. Он, дескать, попросил людей, которым можно было бы, казалось, доверять, посоветовать ему, кого нужно пригласить съездить на Запад, ему назвали, в частности, Франк-Каменецкого, а сегодня он услышал от очень высокого человека в стране, что не потому этого профессора не выпускали на Запад, что хотели создать препоны в его работе, а потому что этот профессор ничего собой не представляет, а всего лишь «крикливый возмутитель спокойствия» — troublemaker, по английской терминологии. Гэри тут же спросил, а кто же его вставил первым в список, и Сорос, которому нечего было утаивать и хитрить, назвал мое имя.
При выходе из гостиницы Ли позвонил мне и рассказал эту историю. Я тут же набрал номер телефона, оставленный мне Соросом, услышал его голос и сказал, что никакой Франк-Каменецкий не troublemaker, а замечательный ученый. Из последующего вопроса я понял, что Сорос буквально сражен моей осведомленностью. Подозреваю, он подумал, что я просто подключен к подслушивающему устройству, установленному в его номере. Я объяснил, что только что мой близкий знакомый Гэри Ли позвонил мне, рассказал о словах Сороса о Максиме и обо мне. Я добавил также, что Ли прекрасно знает Франк-Каменецкого, так как часто видит его в моем доме, вот почему он расспросил, а кто дал такую информацию Соросу о Максиме, а, услышав мое имя, решил позвонить мне, чтобы я постарался исправить положение.
— Я вас понял, — ответил мне Сорос. — Вообще-то корреспонденты вправе написать в газете всё, что они от меня услышали, а не разносить слухи из моего номера немедленно тем, о ком я говорил. Но раз вы все тут друзья, то пусть будет, как договорились. Имя Максима останется в моем списке, а то я хотел поверить Е. и вычеркнуть эту фамилию, уж очень искренне Е. мне излагал историю вашего Максима.
На этом дело не кончилось. Через некоторое время советские власти получили список Сороса. Приняв деньги Сороса, они тем самым уже заглотили наживку, теперь надо было выполнять и его условия. Протянув несколько месяцев, пора было приступать к оформлению выездных документов на соросовских кандидатов.
Тогда власти решили поступить с Максимом иным образом. В июне 1988 года он был срочно вызван к вице-президенту АН СССР академику Велихову. Тот спросил его, зачем понадобилось прибегать к помощи Сороса, если Академия обладает вполне достаточными средствами, чтобы обеспечить поездки своих выдающихся ученых на Запад.
— У вас есть на сегодняшний день какие-нибудь приглашения на Запад? — спросил Максима Велихов.
На счастье, в портфеле Франк-Каменецкого как раз лежало письмо из Испании с приглашением на конференцию по нуклеиновым кислотам.
