— Прекрасно, — ответил Велихов, — дайте мне в руки это приглашение, я прослежу, чтобы вам в срок оформили командировку.
Командировку и на самом деле оформили без задержек. Буквально за несколько дней до визита Уэллса в Коламбус Максим выехал в Испанию, теперь ему была открыта дорога на Запад, так как обычно, начав ездить, советские ученые уже не задерживались властями в дальнейшем.
Это дало мне возможность объяснить Уэллсу, что сейчас самое подходящее время послать Максиму приглашение для визита, что я готов помочь в качестве промежуточного звена между Уэллсом и Максимом, и мы тут же начали договариваться о деталях того, как будем координировать свои действия.
Весь разговор происходил при заведующем и двух профессорах кафедры молекулярной генетики, всего на ужин было приглашено пять человек. Обстановка была приподнятая, дружеская, звучали шутки, я рассказал несколько смешных историй из русской жизни.
В конце вечера заведующий неожиданно спросил меня, как мне работается в Центре биотехнологии. Я с восторгом рассказал о своем житье-бытье у Колатгакуди.
— Жаль, — вдруг ответил Перлмэн. — А то мы подумали, что неплохо бы вам перебазироваться на кафедру. Мы бы вам создали условия получше, чем в Центре.
Второй раз разговор на ту же тему произошел через три месяца, когда приглашенным на большой кафедральный семинар стал профессор Чарлз Кэн-тор. В России было принято писать его имя как Кантор, широкую популярность приобрел трехтомник «Биохимическая физика», написанный Кэнтором в соавторстве с Шиммелом. Один из томов перевода на русский язык редактировал Максим. Чарлз тогда заведовал кафедрой в Колумбийском университете, он только что стал одним из руководителей проекта «Геном человека», этот проект был у всех на устах, и приезд Кэнтора стал важным событием в Коламбусе. Пригласить его попросил меня Перлмэн, и сделать это было нетрудно, так как в течение многих лет Чарлз сотрудничал с Максимом, наезжал в Москву, и когда мы только появились в Америке, Кэнтор тут же пригласил нас с Ниной в Нью-Йорк. Мы часто перезванивались с Чарлзом, он не раз давал мне важные советы по моим экспериментам, и между нами считалось, что мы работаем совместно. Пока я был в Колд Спринг Харборе, я несколько раз виделся с ним.
Как человек, пригласивший Кэнтора на кафедру, я выступил перед собравшимися, представляя его, потом мы приехали с ним в Центр биотехнологии, где Колатгакуди пожелал говорить с важным гостем наедине. Затем мы остановились у моего закуточка, я показал Чарлзу последние данные в лабораторном журнале, который уже не раз возил ему в Нью-Йорк, а потом довольно большой компанией поехали в ресторан на традиционный ужин, и там тот же разговор о переходе на кафедру завел один из доцентов, Маллер.
— Чего вы сидите на отшибе? — стал напирать он, — мы же все знаем, что у вас там за условия: своего кабинета нет, сидите в проходной комнате вдвоем с японцем, мимо вас всегда шастают люди, ни сосредоточиться, ни подумать, лабораторные условия не ахти какие, да и по тематике своей вы совершенно чужды Центру, они все там сельскохозяйственными аспектами, а не физико-хи-мией балуются. Мы бы создали вам шикарные условия, вы же все-таки Distinguished!
К этому разговору присоединился Перлмэн, который подтвердил, что сейчас, после очередной реорганизации, у них есть прекрасный отдельный офис, с отдельным телефоном. В общем, соблазн был велик.
На следующий день я решил поговорить с Ролфом Бартом и узнать его мнение на этот счет.
— Валерий Николаевич, вы должны представлять себе, что ни один человек в Центре не имеет постоянной позиции в университете. Все сотрудники Центра на временных позициях, и только Колаттакуди недавно стал профессором на агрономическом факультете. Если вы хотите получить теньюр, то должны немедленно перейти на кафедру, только там вы и сможете его получить, хотя я думаю, что вам будет трудно это сделать. Но в любом случае тенурированную должность вы можете заслужить только на кафедре, — резюмировал Ролф.
— А как же мой переход будет встречен в университетских кругах? Это предательством не попахивает? Ведь именно Колаттакуди помог мне получить грант на исследования, а теперь я уйду от них с деньгами? — продолжал я спрашивать.
— Ничего подобного, — возразил Барт, — я знаю точно, что ваша заявка на грант была отправлена на заключение нескольким людям в университете, и главным было мнение Перлмэна, именно он дал добро на грант, — удивил меня Барт. — К тому же, — добавил он, — я чувствую, что в вас всё еще сидит бывший хомо советикус, боящийся инициативы и не желающий сделать шага без разрешения комиссара. Никто в Америке не оглядывается назад, если видит впереди для себя лучшую возможность. Никто такой возможностью не пренебрежет, и никто не осудит другого, если он нашел лучшее для себя применение. Это аксиома американской жизни, и пора вам к ней привыкать.
