Прен спрашивает меня с серьезным видом:
– Ты уверена?
Я думаю о том, как танцевала с Оуэном под звездами
под музыку волшебного устройства.
О ненависти в его глазах,
когда его мать обратилась пеплом.
О
его
ноже
у
моей
шеи.
И делаю
выбор.
– Уверена.
Я склоняю голову.
Братья начинают петь.
Их голоса переплетаются в замысловатый контрапункт
вокруг меня, между и внутри,
становятся все громче и громче,
пока не кажется, что их песня окутывает весь лес.
Земля
дрожит.
Водопад
ревет.
Их музыка проникает в меня,
проскальзывает под кожу,
проходит сквозь мышцы и кости
к самому сердцу.
Она верткая и серебристая,
острая и холодная.
Меня пронзает боль.
Кожа трескается
и
отслаивается
от
плоти.
Кости гнутся,
гнутся,
гнутся,
пока не ломаются
во вспышке агонии.
Тело охватывает пламя,
миллион жалящих ос,
жар раскаленной молнии.
Я падаю,
утопаю,
разбиваюсь.
Меня поглощают
кусочек за кусочком,
разрывают
голодными зубами.
Но все это время
я вижу
Оуэна на нашем холме.
Вкушаю
клубнику со сливками.
Чувствую
его мягкие, теплые губы.
Я сползаю боком на землю и внезапно снова могу дышать.
Над головой быстро кружится широкое голубое небо.
Рядом тихо плещет пруд.
Раздается голос:
– Тише, тише. Не спеши пока.
Меня берут чьи-то руки, помогают сесть.
Я сосредотачиваюсь на трех бугристых лицах, одно с густой мшистой бородой.
– Посмотри в пруд, – советует Криафол. – Посмотри, кем ты стала.
Я подтягиваюсь к краю воды. На то, чтобы подойти, не хватает сил.
Чувствую себя странно, неуверенно.
Одновременно тяжелой и легкой.
Мне незнаком вес моих рук, головы, тела.
Вокруг плеч развеваются волосы, не покрытые листвой.
Без аромата фиалок.
Я смотрю в воду, жду, пока пройдет рябь и пруд замрет.
И когда это случается…
Я не узнаю лицо, смотрящее на меня в отражении.
Оно бледное, круглое, с зелеными глазами и обрамленное золотистыми волосами. Я поднимаю руки, по очереди осматриваю их: человеческие руки, человеческие пальцы. Кожа странная, гладкая. Все во мне кажется незнакомым.
Я поворачиваюсь к братьям со слезами на щеках.
– Почему ты плачешь, малышка? – спрашивает Криафол с таким видом, будто у него разбивается сердце. – Мы думали, что ты этого хотела.
– Я не хочу возвращаться, – мой голос звучит непривычно высоко. – Я больше не хочу становиться ее монстром.
В бороде Прена застряли капельки воды.
– Это временное обличье. Нам казалось, ты это понимала.
– Должен же быть какой-то способ! – Я вся дрожу. Это тело чувствует холодное прикосновение ветра, в отличие от старого. – Я хочу душу. Хочу быть смертной. По-настоящему стать человеком. Я готова на все!
– Дорогая, – Канген опечаленно смотрит на меня, – мы не обладаем подобным могуществом.
– Должен быть какой-то способ. – Перед глазами все размывается от нахлынувших слез, они все льются и льются бесконечным потоком.
Прен вздыхает.
– Он есть, милая, но тебе это не понравится.
– Расскажите! Я готова на все!
Прен переглядывается с братьями, но те мотают головами.
– Пожалуйста…
Криафол взмахивает рукой. На мне появляется платье из листьев и немного согревает мое хрупкое тело.
– Чтобы полностью стать человеком, ты должна отдать самое дорогое: вырезать собственное сердце и закопать его в зеленую землю. Только тогда у тебя появится шанс стать человеком. Смертной. Обрести душу, которая будет жить, даже когда тела не станет.
Злость во мне обрастает острыми шипами.
– Если я вырежу свое сердце, то умру!
Прен качает головой.
– Это единственный способ, о котором мы слышали. Мне жаль, малышка.
– Как долго я буду в этом обличье?
– Мы не знаем, – отвечает Криафол. – Надеемся, столько, сколько тебе нужно.
Мне нужно всегда.
Брови Кангена сводятся к бугристой переносице.
– Куда ты пойдешь? Тебе понадобятся вода, одежда, кров.
– К нему. К Оуэну.
– Мальчик отправился во дворец Пожирателя Душ, – сообщает Прен.
Мое человеческое тело вздрагивает от имени единственного монстра, которого я боюсь больше матери.
Со скалы дует ветер, вихрясь вокруг моих лодыжек и путаясь в волосах.
– Значит, туда я и пойду.
Талиесин отводит меня в маленькую комнату в казарме, заставленную двумя трехъярусными койками, которые уже заняты пятью спящими солдатами. Я карабкаюсь на среднюю койку у правой стены – единственную свободную – и обнаруживаю, что кто-то уже забрал матрас и подушку. С нижней койкой меня разделяет только твердая доска, даже без простыни. Я подкладываю рюкзак вместо подушки и пытаюсь уснуть, но не выходит – уж слишком я зол.
Будь я проклят, если позволю королю забрать у меня Авелу! Или брошу отца томиться в тюрьме за преступление, которого он не совершал.
Я вспоминаю последнюю ночь в обсерватории, метеориты, которые падали с неба так, будто наступил конец света. Переместившиеся созвездия. Изменившиеся звезды.
Отец сказал, что отправит королю телеграмму, чтобы сообщить об аномалии.
А затем его арестовали.
Вряд ли это совпадение, но что-то не сходится. Любой может взглянуть на ночное небо и понять, что оно изменилось с прошлой недели. За такое не сажают в тюрьму.
Верно?
