загорелый, уже с лысинкой, которую окружали тугие короткие кудри, с усиками, как у
заграничного артиста Чарли Чаплина. На чужой стороне потянуло друг к другу южан: все
же так далеко была Сибирь, что Украина и ЦЧО представлялись там одним землячеством.
Со ступеней длинной лестницы надвигалась и надвигалась на Ивана толпа. По
‚белому мрамору ступали потертые шевровые «джимми», новые пупырчатые ботинки из
свиной кожи и сапоги.
Ботинки Иван презирал, особенно туфли с длинными тупыми носами. Их теперь, кажется, перестали производить, а в двадцать седьмом полно их было в нэпмановских
магазинах. В этих туфлишках по мрамору еще можно шаркать, но на трибуну перед
рабочими не вылезешь, по деревням не поедешь. То ли дело ‐ сапоги! Хотя Ивану
никогда не довелось носить полную военную форму, потому что в гражданскую войну он
прямо из укома уходил в бои и возвращался туда, как только был разбит очередной враг; и не до обмундирования было. Лишь однажды он получил военкомовский френч, отправляясь парторганизатором прифронтовой полосы, и с тех пор не изменял уже
полувоенной форме. Его коверкотовая гимнастерки под широким желтым ремнем, синие
суконные галифе и начищенные хромовые сапоги выглядели куда более щеголевато, чем
кургузый пиджак того же Георгия Остаповича Трусовецкого.
Вот, наконец, на верхней ступени показалась улыбающаяся физиономия ‐ аж усики
раздвинулись от улыбки, когда неторопливый шумный поток людей снес Трусовецкого
вниз, он схватил Ивана под руку и потащил к выходу:
‐ Гайда шукать нашего хозяина. Люд от членов ЦК требует, шоб конференцию
проинформировали об объединенном пленуме.
После перерыва начался содоклад председателя Госплана Кржижановского.
Глеб Максимилианович не был в партии на первых ролях. Но партия любила этого
человека с благородным обликом интеллигента, с аристократической эспаньолкой, с
большими сияющими глазами, над которыми удивленно и весело поднимались лохматые
брови. Вся партия знала, что Ильич любил этого человека, что они были друзьями. И
словно теплый отсвет ленинской любви лежал на нем, как лежал он на Анатолии
Васильевиче Луначарском или Николае Александровиче Семашко.
Иван с улыбкой вспомнил, как Лида, его Лида, о которой он очень соскучился, с
благоговением произносила их имена. Что ж, ему Кржижановский тоже понравился, но
все‐таки лично, для себя, были ему ближе более молодые деятели, ставшие известными
уже при Сталине,‐ вроде теперешнего воронежского секретаря Варейкиса или сибирского
вожака Эйхе. Они, как и Москалев, не были идеологами революции, не стояли у ее руля, они снизу вошли в нее, и на их долю досталась вся тяжесть низовой практической
работы...
Содоклад был длинный, окончание его перенесли на утро. Продолжительностью он
немного утомил делегатов, но это были такие стремительные и полные веры слова, в
противовес критической раздумчивости основного докладчика, что порою Ивану
казалось, будто он стоит на митинге, после которого сразу надо идти и делать
немедленное дело. Слова накаляли зал, и он взрывался аплодисментами.
Иван снисходительно усмехался: «Недаром говорят, что старик песни пишет».
Он восхитился, когда Кржижановский сказал:
Мы, как бурлаки социализма, тянем тяжелый транспорт к далеким берегам. Если бы
мы почувствовали легкость груза, что это означало бы? Это означало бы, что мы
оторвались от тяговых постромок. Облегчение в этой работе означало бы срыв ее.
Эти слова, сказанные Кржижановским в заключение, прочитались в сознании Ивана, как эпиграф к следующему содокладу председателя ВСНХ Куйбышева.
И тут совсем стало ясно, что ЦК уже не доверяет председателю Совнаркома, если
выставил после него двух таких содокладчиков.
Куйбышев говорил сурово... Обстановка требует во что бы то ни стало быстрых
темпов развития. Наши ученые экономисты пишут в своих журналах: «Основным пороком
пятилетки является проектировка развития народного хозяйства слишком быстрым
темпом, непосильным и нереальным». Не только беспартийные экономисты, но и
некоторые в нашей партии говорят: нельзя ли полегче? Партия на этом вопросе заостряет
внимание. Это принципиальный вопрос, по которому партия большевиков не должна
делать ни малейших уступок настроениям упадочничества и неверия, настроениям, проникающим к нам из мелкобуржуазной среды.
Доклад Куйбышева тоже вызвал тревогу. Но это была тревога не за справедливость
докладчика, это была особая тревога, тревожное сознание, что даже при сверх
возможном напряжении мы сделаем еще слишком мало перед бедностью собственной
страны и могуществом капиталистического окружения.
От Тельбеса до Кривого Рога задымятся цементной пылью, загромыхают
строительным лесом, закраснеют кирпичной кладкой, зачадят бензином и углем города и
деревни, пустыри и неподвижные кварталы обывательских домишек. Но как этого будет
мало!
Пять лет мы будем строить заводы и после этого удовлетворим меньше половины
собственной потребности в станках. Нам сейчас необходимо ежегодно сто тысяч
тракторов, но к концу пятилетки мы их получим лишь шестьдесят тысяч. До каких пор
