Не очень уютно было жить в этом мире, но все равно ‐ интересно! По
обществоведению прорабатывали шесть условий товарища Сталина. Дома Вася со
спортивным интересом
долго занимался расшифровкой незнакомых, но важных, потому что политических, слов.
Мама заглянула в тетрадку, где были записи, продиктованные учительницей.
‐ Ох, маленький мой! ‐ воскликнула она. ‐ Это и взрослые изучают.
Ножом по сердцу резанули чувствительные слова: «маленький мой». Вася
поморщился, но промолчал.
Совсем другим тоном мама сказала:
‐ Ну, что ж, приучайся, тренируй ум, ты должен вырасти очень развитым человеком.
Ты вот восхищался полетом стратостата. Это одно из первых наших достижений, а их
должно быть и будет очень много. Ты, конечно, знаешь о «Челюскине»?
‐ Ого! Еще бы. Он позавчера разорвал все‐таки ледяное кольцо недалеко от
Берингова пролива.
‐ Ну, вот видишь… Мы, наконец, ликвидировали в нашей стране враждебные классы, и теперь все силы у нас свободны для больших и светлых дел. Поэтому и надо приводить
в порядок хозяйство. Товарищ Сталин как раз говорит об этом... Давай‐ка я тебе помогу.
Мама стала рассказывать, и страшноватые слова «обезличка», «хозрасчет» словно
вылуплялись из скорлупы и становились простыми и понятными.
На перемене Вася авторитетно растолковывал приунывшим соклассникам, что такое
«текучесть рабсилы» и «обезличка», а на уроке с огорчением слушал, как они путали все
и получали «неуд». Только двое получили «вуд» за шесть условий товарища Сталина: он и
Соня Шмидт.
После урока Анастасия Александровна с отчаянием
сказала:
‐ Ну, что я с вами буду делать? Как еще вбивать вам в голову? Соня и Вася, будете
мне помогать.
В классе было три пионерских звена. Одно взяла себе учительница, другое ‐
председатель совета отряда Соня Шмидт, а Вася, как звеньевой, взял свое.
‐ Хотите ‐ в школе останьтесь, хотите ‐ у кого‐нибудь дома позанимайтесь, ‐ сказала
Анастасия Александровна,‐ Но завтра чтобы все знали.
‐ Конечно, дома, ‐ сказала Соня.
Вася промолчал, потому что как раз хотел, чтобы остались в школе. У Сони было
яркое лицо: очень белая кожа нежно окрашена на щеках, а розовые губы, кажется, что
пылают; в карих глазах таится рыжеватый оттенок, а пышные рыжие волосы
просвечивают, как туман.
Вася сидел вместе с ней за первым столом и чуял, как от нее чем‐то сладко пахнет, то
ли духами, то ли еще чем ‐ он не силен был в этих вещах. И дома он вспоминал этот запах, и мечтал, как завтра опять будет сидеть рядом с Соней.
В начале учебного года они, впервые столкнувшись в одном классе, представились
Друг другу не очень ловко.
Учительница записывала Данные о новичках. ъ
Вася сказал:
‐ Папа работает секретарем горкома.
Учительница начала было записывать, но поглядела на Соню Шмидт:
‐ Как? У тебя ведь тоже секретарь горкома? Или, кажется, в горкоме несколько
секретарей...
‐ Секретарем Томского горкома партии, ‐ поправился Вася.
Ему ‐ было стыдно, что поймали его на утайке, вроде бы нечаянной, но учительница
уж наверняка поняла, что не случайная; а ведь ему просто тошно в какой уже
раз объяснять, что да почему.
На другой день Соня негромко сказала учительнице:
‐ Пала говорит, что в Томске действительно естьМоскалев.
Анастасия Александровна посмотрела на Соню неприятным взглядом:
‐ Я знаю это ‐ вчера слышала от самого Васи.
Вася был благодарен Соне за подтверждение и не
понял, почему сердито ответила учительница, дома он сказал матери.
‐ Когда мы, в конце концов. поедем в Томск? Мне все это осточертело!
‐ Не смей грубить! ‐ сказала мама, и голос ее дрогнул, и Вася приготовился
выслушать горькие слова, но мама сказала:
‐ Спроси у отца. А меня об этом не спрашивай. Слышишь? Не спрашивай меня об
этом.
...Ничего не осталось у Лиды к бывшему мужу, кроме холодной, сухой ненависти.
При напоминания о нем это чувство вспыхивало коротким пламенем, словно спичка в
кромешной тьме, зажженная перед самым лицом: она не обжигает, а ослепляет глаза, и
долго потом еще мельтешат светлые пятна, постепенно тускнея и угасая.
В первые недели после побега Москалева Лида, проходя по двору, боялась увидеть в
глазах встречных знакомых жалость, услышать бестактный вопрос. Она видела только
далекую цель, до которой надо было как можно скорее добраться ‐ бурую дверь своего
подъезда в самом углу двора, и если Вася, бегая по двору, окликал ее, она не
поворачивала головы и лишь мелко махала ему рукой.
Нет, она знала, что от измены Москалева ни на йоту не стала хуже как коммунистка, что ни в чем не изменялось к ней отношение товарищей. Но проклятое бабье полосовало
душу. Она знала, что теперь до самой смерти век вековать одной.
Ей тяжело было с мужем, но она вовсе не собиралась порывать с ним. Порой
становилось горько, что и во втором замужестве так коротко было счастье, что опять лишь
неуловимым идеалом брезжут где‐то и любовь, и прозрачная ясность отношений. Но
нельзя же без конца переплачивать свою жизнь, ведь совсем не главное, как сложилась
твоя судьба, была бы семья у детей, а остальное касается только тебя; все равно не
личной жизни отдается вся энергия, какая есть в душе... А вот муж и здесь махнул
