топором, не взглянув на летящие щепки...
Нет, она не жалела себя, она лишь стыдилась и возмущалась, что ее жалеют другие.
А она жалела детей. Вся жалость ‐ и та, которая должна была быть к самой себе,‐ вся ушла
на них. В эти годы без отца они как раз пошли учиться и похудели, побледнели—от
старания, да и от небогатой еды.
Когда жили вместе, оба приносили зарплату, и хоть у Ивана она была немного
побольше, Лида чувствовала себя вполне самостоятельной. А теперь вдруг увидела свою
зависимость. Москалев каждый месяц молча присылал деньги, но все равно их стало
меньше, и Лида не имела возможности отказаться от них. Даже развалившуюся семью
рубли, рубли продолжают скреплять унизительной цепью зависимости.
Когда же наша борьба и наше невероятное напряжение приведут к такому времени, когда быт каждого будет зависеть только от богатства родной страны, а не от личной
обеспеченности связанного с тобой человека? Это тоже есть у нас в Идеале, как и многое
другое. И если за что любила Лида свою трудную эпоху, так за то, что она устремлено шла
к далеким идеалам, заменив это старомодное слово решительным словом «цели».
Лида хотела бы отречься от фамилии мужа, но даже этого не в силах сделать. Надо
подавать заявления, менять документы, ходить, объясняться, терзать себя по мелочам.
Ах, не все ли равно, под какой фамилией жить лишь бы оставаться самой собой!
Сколько тягостных и ненужных проблем встало вдруг перед ней! Она ничего не
сказала детям об измене отца, она боится ранить их неокрепшие души. Поэтому и не
разрешает им поехать в Томск, на дачу, куда Москалев зовет их каждое лето. Но надо
соглашаться и с этим. Пусть лучше узнают неминуемую правду, чем без дачи, которой у
нее нет, еще дойдут до туберкулеза в этом душном городе.
Со временем притупились переживания первых месяцев, только обостренная
жалость к детям так и осталась. С этих пор вошло в привычку приносить им гостинцы с
каждой конференции или заседания, где буфеты были побогаче обычного магазина
распределителя.
Она была счастлива, когда дети выбегали навстречу из темной комнаты в ночных
рубашонках, пахнущие дремотным теплом постели.
‐ Почему не спите? ‐ притворно удивлялась она, ‐ Не надо подходить ко мне, я
холодная.
Но зажигала свет в кухне и, пока раздевалась в прихожей слышала, как они прыгали
там босиком и, шурша бумагой, разворачивали или по паре шоколадных конфет, или по
одному пирожному, или по булочке, в разрезы которых были вставлены ломтики
колбасы.
А Елена Ивановна спала и ничего не слышала. Но ей обязательно оставлялись на утро
или две половинки конфеты, или две, четвертинки пирожного.
Лида, может быть, потому и разрешала детям, вопреки ею же заведенному режиму, встречать ее по ночам, что ей хотелось побыть втроем, замкнуться со своими кровными, порвать хоть на полчаса все зависимости от Москалева. Нет, она по‐прежнему
чувствовала привязанность к свекрови и была ей бесконечно благодарна за заботу о
детях и о доме. Но совместное житье становилось все тягостней, потому что было
фальшивым, потому что Елена Ивановна Москалева уже стояла по ту сторону
замкнувшейся в себе семьи, хотя и сама еще не знала этого.
‐ Шо Иван пишеть? ‐ спрашивала она и, выпятив нижнюю губу, покачивала головой:
‐ Доси ничего? Скажи ж ты! А деньги хоть высылаеть?
Утвердительный ответ успокаивал ее.
‐ 3аработался‚‐ говорила она. ‐ Он сроду не ялдыжничал. Бывало, мальчонкой еще, когда у кулака пастушил, как завьется на все лето! Разве что у баню прискочить, да и тем
часом назад!
Лиде хотелось уйти, когда она слышала эти любовно произносимые слова, но Елена
Ивановна продолжала с горечью:
‐ А нынче у матери бани нету. Нынче у всех у вас ва‐аи‐ные! Ва‐ажные стали все ‐
ходють, аж пыхають. Губернаторы ‐ И сама себя взвинчивала такими словами и
заканчивала негодующе: ‐ Ну, погоди, Ванька, прискочишь ‐ я тебя за виски отдеру, шоб
знал, как матерь с детьми забывать!
Лида задумчиво смотрела на все еще статную фигуру свекрови, на поблекшее
морщинистое лицо и думала« Какие глаза у нее молодые!» У детей бабкины глаза, не
отцовские. У того маленькие, острые, а у нее ‐ огромные и лучистые. Наверное глухота
сохранила ей свежесть души, оградила от мелочей, которые всех истрепали за эти
тяжелые годы. Она оберегла даже ее язык, которого двенадцатилетняя городская
шлифовка ни сколько не коснулись.
По вечерам, оставаясь одна в своей комнате, прежде чем лечь в постель они
доставала пожелтевшие собранные еще в пору Высших женских курсов, открытки с
фотографиями различных спектаклей Художественного театра. Она медленно
рассматривала их знакомые до последнего штриха, чуть задерживалась на портрете Баста
со спокойной надписью наискосок «На добрую память» и вполголоса вспоминала старые
стихи:
Боль постепенно притупилась вся окружающая жизнь стала спокойней и тоже
врачевала отходящую от потрясения душу. Страна готовилась к XVII съезду партии.
