А рядом с царским дворцом протекала другая жизнь. В России пользуются популярностью мемуары Ивана Путилина, возглавлявшего при Александре II и Александре III Санкт-Петербургский уголовный розыск. Автор описывал только реальные случаи из своей богатой практики. Однажды Путилину пришлось искать опасного преступника, и он решил подослать к его подруге своего агента. Автор описывает, как ему удалось осуществить эту операцию. «В подвальном помещении дома де Роберти близ Сенной площади, – пишет Путилин, – держал квартиру, состоящую из одной комнаты и кухни, отставной фельдфебель Горупенко. Сам Горупенко с женой и четырьмя детьми ютился в комнате, а кухню отдавал под углы квартирантам. Таких квартирантов в кухне, на пространстве пяти квадратных сажень, проживало до восьми человек. Теперь же по случаю уже летнего времени их было лишь четверо: официант из трактира «Бавария», безместный повар-пьяница, хромой нищий и крестьянская девушка, занимавшаяся поденной стиркой белья до приискания себе постоянного места. К этой-то компании квартирантов присоединилась одна из моих «агентш», и агентш опытных, некая Федосова, выдававшая себя за работницу на папиросной фабрике Жукова, где она действительно работала раньше, до своего выхода замуж» (
Благодаря полученным агентурным сведениям, Путилину удалось поймать опасного разбойника. Но в этой истории нас интересует другое. Согласно описанию автором места действия, на кухне площадью около двадцати пяти квадратных метров проживали до восьми человек, а в примыкавшей к ней комнате ютились еще шестеро. Но даже этим жителям каморок завидовали обитатели ночлежек, где нары громоздились друг над другом и никаких перегородок не существовало.
В то время происходило массовое переселение крестьян из деревень в города, где они устраивались работать на фабрике. При каждом крупном предприятии строили угрюмые здания-казармы, где зачастую одну комнату снимали сразу несколько семей, отгораживаясь друг от друга занавесками. Не у каждого была собственная кровать, и рабочий, уходивший в ночную смену, оставлял кровать приятелю, пришедшему с дневной. Такая кровать ни днем, ни ночью не пустовала.
Убогое жилище, скудное питание, грошовое жалование и отсутствие защиты от произвола хозяина делали антагонизм между рабочими и фабрикантами таким же острым, как между помещиками и крестьянами. В пятидесятые годы XX века в Нью-Йорке была издана книга воспоминаний бывшего министра земледелия России А.Н. Наумова. В ней он описал свое посещение виллы фабриканта фарфора А.Г. Кузнецова в Крыму. Трудно себе представить, пишет Наумов, что-либо более богатое и прекрасное, чем крымский Форос с его дивным парком, лужайками, розариями, причудливыми тропическими растениями, огромными клумбами пахучих цветов, разбросанными там и сям прудами, искусственными протоками в извилистых берегах с переброшенными через них легкими мостиками. Этот рай на земле создал для себя Кузнецов, на предприятиях которого рабочий получал в среднем 42 копейки за 14-часовой рабочий день. Когда Наумов поинтересовался у хозяина, во сколько ему обошелся парк, Кузнецов ответил: «Во столько, во сколько сложится сумма всех радужных сторублевых кредиток, если устлать ими всю поверхность этого сада».
Вот такими разительными были социальные контрасты в царской России в начале XX века. Все проблемы страны были решаемы и Россия могла стать процветающим государством, если бы власть обладала необходимыми для этого качествами. Но в России способной власти не существовало. В этом проявился врожденный порок наследственной монархии, поскольку при ней главой государства становится не тот человек, который выдвигается благодаря своему уму и знаниям, а тот, кто просто родился в царской семье. В чем, разумеется, его личной заслуги нет.
Обоим выдающимся государственным деятелям на российском троне – Петру I и Екатерине II в юности пришлось пройти суровую школу испытаний, и это закалило их характер и сформировало их как личности. А остальные цари в лучшем случае были посредственностями. Когда начиная с Александра I они столкнулись с явным кризисом системы, то даже не попытались опереться на какую-нибудь другую силу – на интеллигенцию, крестьянство или народившуюся буржуазию. Ведь для этого необходимо было изыскивать новые пути, пускать в ход новые приемы. Гораздо проще было идти проторенным путем, делая ставку на морально и материально обанкротившееся дворянство. Казалось, русский царь был человеком на вершине мыслимого могущества, неограниченным правителем, повелевавшим миллионами, единственным в Европе монархом, не стесненным ни парламентом, ни палатой лордов, ни конституцией. Ну вот, казалось, твори историю, осуществляй свои намерения! Но при всей своей необъятной власти они демонстрировали полную бесплодность всех своих начинаний, абсолютное творческое бессилие.
