И неизвестно было, чего ожидать, раньше. Потому и понадобилась отвлекающая легенда о добровольном уходе Александра от мирской суеты в образе старца Федора Козьмича. Дурно было сработано, однако даже Николай смутно продолжал верить, что в фамильной усыпальнице покоится очень похожий на брата фельдъегерь Масков.
Вероятные в связи с Пушкиным объяснения с царем неизбежно коснулись бы массовой эпидемии среди царедворцев в первой половине 1826 года, на что и указал Липранди графу Орлову. Николай мог другими глазами посмотреть на скоропостижную смерть Константина и графа Дибича после пирушки в Витебске по случаю приезда эмиссара Бенкендорфа графа Орлова.
Липранди дознался, что донесения Дибича обо всем, что происходило во время пребывания Александра I в Крыму и Таганроге осенью 1825 года, прежде поступали в Варшаву, к Константину Павловичу и только дня через два достигали Петербурга, тогда как должно было быть наоборот. Дибич ставил на двух коней сразу, полагая себя в непременном выигрыше, как бы там ни повернулось дело с наследником престола. Понятно также, что полагал Константин, опасавшийся появиться в Петербурге даже ради предотвращения ожидаемого кровопролития, каковое могло, не ограничиться во времени декабрем, а в пространстве - Сенатской площадью. Тем не менее новые рубли со своим профилем велел отчеканить - Константин I.
Прочитав в журнале сказку, Бенкендорф был в ярости, но постарался скрыть свое состояние и потребовал доложить, кто из цензоров дал разрешение на печатание. Дубельт доложил, что цензор Никитенко был как всегда строг и не пропустил сомнительной строки: "Царствуй, лежа на боку".
Не стоило Пушкину даже и прикасаться к зловещей тайне. Ну пал с колесницы Дадон - невелика потеря. На Руси Дадоны не скоро переведутся, а риск в заочном поединке с шефом жандармов - это приговор самому себе. Липранди терзался, не зная, как отвести беду: "Сам себя ты, грешник, мучишь...".
Расправиться с Пушкиным испытанным способом не годилось. Всегда на виду, всегда в центре внимания, всегда под неусыпным оком полиции, с которой и спросят, какого судака и с кем отведал он в трактире Демута.
И всплывет тогда не один судак. Нет, Пушкин сам должен избрать орудие своей гибели. Только в этом случае: поверят, что всё было так, как оно было. Дуэль! И дуэль не с каким-нибудь русским повесой. Тут надобен бретер, коему недоступно понимание славы первого поэта России. Такой сыскался - Жорж-Шарль Дантес.
Судьбу этого "аиста" устроили наилучшим образом. Дантес, способный очаровывать безразличных ему дам с первого взгляда, мог рассчитывать во Франции на унтер-офицерский чин, не знавший ни слова по-русски, становится корнетом и получает назначение в Кавалергардский полк, патронируемый императрицей.
Так и не научившись правильно отдавать команды и правильно их понимать, заслуживший за несколько месяцев больше взысканий, чем все офицеры полка, он производится в поручики. Не за образцовую службу, понятно. Неотступно, неотвратимо, с назойливостью конского слепня - он преследует Натали мнимым "чувством неразделенной любви" и делает это так, чтобы всякий новый слушок, обрастая несуществующими подробностями, целил в сердце Пушкина.
"Декабристу без декабря" суждено было пасть в январе. "Имейте мужество - быть!" Строго наставляя Пушкина, Липранди не учел, что коварство Бенкендорфа перевесит царскую благосклонность. "Теперь он мой!" Ошибался Николай. Трагедия на Черной речке усугубилась таким акцентом: в день дуэли полиция, по велению царя, была послана задержать участников поединка. Бенкендорф исхитрился направить наряд в сторону, прямо противоположную месту смертельного ранения Пушкина.
"Акценты, акценты... - ворчал майор Наумов, постепенно утрачивая лафитное возбуждение. - Пагуба неисповедима, а иуды внутренних, наших дел неиссякаемы. Хвала Пушкину - читать в России стало интереснее, чем жить. Вот послушайте. Весной 1869 года Липранди получил по почте от Льва Толстого только что изданный роман "Война и мир" с дарственной надписью: "В знак искреннего уважения и благодарности". Иван Петрович долго не мог понять, за что ему такая честь, пока не прочитал роман...
Глава 90
Весной 1869 года Липранди получил по почте от Льва Толстого только что изданный роман «Война и мир» с дарственной надписью: «В знак искреннего уважения и благодарности». Иван Петрович долго не мог понять, за что ему такая честь, пока не прочитал роман. Прочитав, понял: граф Толстой внимательно изучал его труды по истории 1812 года, и все батальные сцены, сочетавшиеся со стратегическими замыслами противных сторон, построил на публикациях самого Липранди, включая «Грустные думы ветерана великой эпохи».
До этого он никак не относился к творчеству яснополянского: затворника, а «непротивление злу» попросту раздражало своей вредной вялостью. «Толстовство», на взгляд генерала - наивность незрелого общества, струящего одни только либеральные, бесполезные во всех отношениях мозговые вихри. То же и Достоевский: «Я-то дурак, да и родился так, а вы?.."
