А вы - все идиоты. И пошел легендарный, маршал Франции Луи Даву бодрым кавалерийским аллюром. Куда? На Толкучий рынок, вестимо. Лошадей солить. Вот вам и анекдот-с. Не смешно, не умно? Это ничего-с. Истину надо принимать со всеми последствиями. Скажи, кукушка.
И что стоило Наполеону такой народ в полон взять и держать в угнетенном повиновении? Довольно было маршалу Мюрату своей треуголкой махнуть, как тут же все и повалились бы в ноги: «Ваше высокопревосходительство, рады служить вам, дозвольте только форточки отворить, потому как воздух у нас несвежий». Страшно так и храбро.
Не иначе - народ в Отечественную подменили. Обманули Наполеона. После «Войны и мира» Липранди понял, что роль Толстого равняется роли Барклая де Толли, Кутузова, Багратиона и многих других полководцев вместе взятых... Не потому, что каждый из них сделал меньше, чем творчески отобразил это Лев Толстой. Он сделал другое - то, чего ни Барклай, ни сменивший его Кутузов, ни кто-либо другой сделать не могли.
Толстой запечатлел в национальной памяти русского народа генетический код мужества.
Придя к такому выводу, Липранди упрекнул себя и всех, тех, кто считал, что после «Тараса Бульбы» Гоголь запретил русской литературе писать о героях. Дескать, отсюда и хлынули на страницы отечественных романов изможденные завистью разночинцы и угнетенные утратой шинели жалкие чиновники.
Вот и коллежский асессор Наумов...
Комментарий к несущественному
«А что Наумов! - деланно негодует майор. - Я, ваше превосходительство, не Акакий Акакиевич. Тот из другого сословия забрел в русскую литературу, не то из другой нации. И заблудился болезный. По сей день ползает по всеобщим коммуникациям изящной словесности, ищет и на театре свое воплощение. А нету. Потому как глубоко и обширно глуп. А зачем жалкие глупцы в героях? Ежели вникнуть - зачем?
Коль солдатик, то непременно заскорузлый, линялый и немощный - лазаретной соплей перешибешь. Если «офицерик», то застрелится, опечаленный судьбой. Или командира в плечо укусит, социальный протест выражая. Если женщина, та, разумеется, «неземной красоты», чистая душой и помыслами, и все страсти у нее такие возвышенные, что она просто обязана отравиться, под поезд кинуться либо с моста сигануть. Потому как все вокруг нее весьма дурны и жестоки-с, а она, ясное дело, хороша и повсеместно искренна. Бывает, еще кто-то примерно хороший, но он или не понимает ее, или где-то далеко обретается. Под мостом, скажем.
Да черт бы ее побрал, эту искренность, эту чистоту и эту возвышенность, ежели они так никчемны и бестолковы! Нет тут драмы. И трагедии нет. Актеры ободрали интригу на лапти и в буфет ушли - замыть шартрезом неискренность.
Труда не описывает гениальная русская литература, вот в чем все дело. Все суетятся, сплетничают, сводничают, интригуют, закатывают буфетные монологи, от которых мухи сами хлопаются, но никто не помышляет о каком бы то ни было приложении сил и разума. Чем живут? Не в смысле даже материальном, а вообще - чем? Если дела нет то нет ни страстей, ни драмы, ничего нет. В снах Обломова и то проблеск осмысленности таится, хотя и тоже - день да ночь, сутки прочь.
И вот что странно. Большой писатель, пусть и не гений, расходует в творчестве всего себя без остатка, работает, расточительствуя. Все дверцы души у него настежь, все кипит и стонет до обморочного гула в ушах, а у героев - сплошные недоразумения с жизнью: «Ах, мон шер, я никогда не мог вообразить, что вы решите выдать меня за другую женщину!..«Падает в обморок и соглашается. Или отбегает в сторону и застреливается. Или хочет что-то построить, но, откушав чаю, склоняется к принципу всеобщего разрушения.
А пусть бы строил. Да хоть бы и души умерших искал. Все дело какое-то. Души-то очень даже не дрянь-с.
Нет подвига, нет подвижничества, и весь вопрос в этом. Писатель просто не понимает, что он скверный вершитель судеб своих героев. Что такое, в самом деле, дать жизнь и не разрешить ею пользоваться!.. Не все русское - Дым отечества, как полагают некоторые сочинители. Есть и огонь тоже. Отечество как раз этим огнем и спалить хотят, чтобы насладиться дымом. Скажи, кукушка...».
Толстого не затронул асессор, циник поседелый. Даже и рикошетом от Достоевского не зацепил. Видно, опасался испортить начальству впечатление от прочитанного романа, густо замешанного на пережитом самим Липранди. Для него война с Наполеоном стала третьей по счету военной кампанией. Начал ее поручиком, сражался при Бородино, Малоярославце, Смоленске. В Париж вступил 24-летним подполковником.
Читая «Войну и мир», он как бы заново испытал «упоение в бою». Не будь этих обстоятельств, майор Наумов камня на камне не оставил от «войны», от «мира» и от «Анны Карениной», тогда еще не написанной. Все потому, что у классика сильно хромает стилистика. Ну как такое может быть: «...подняв сзади кверху свою мягкую ногу»? Или вот это: «... нравственно согнув свою старую голову»? Или: «...пробравшись лесом через Днепр»?
