Имя своё я забыл сразу – слишком много его было вокруг. Кличка Мангуст так и присохла к моей шкуре. А ухо у Витьки действительно отросло – не в прямом смысле, конечно. А в смысле, что он слышал рокот бэтээра за километры. Так мы и сдружились помаленьку. Автомат ему вскорости вернули, больше истерик не было. Оказалось, что мы с ним навроде тех индейцев – Чуткое Ухо и Соколиный Глаз, и комвзвода Дымов, имевший прозвище Африка из-за тёмного родимого пятна во всю щёку, завёл привычку посылать нас в разведку. Старика брали для прикрытия, ну и радиста. Ходили обычно на день, на два, в деревню или берега осмотреть. Там в деревне я впервые увидел вооружённого чеха. Он стоял у изгороди и курил, «калаш» через плечо, поновей моего будет. «Не дёргайся, – тихо велел Старик, – первыми мы огонь не открываем». Прошли мимо. Как так, подумал я, вот же враг, бей его. Ждать, чтоб он первый нас на мушку взял? Но Старик ничего не объяснил. И долго я не втыкал в эти странные понятия: когда можно бить, когда нет. И кто, блин, включает это дебильное положение «вне игры»? Позже, к вечеру, этого чеха мы всё-таки подорвали. Возвращались в сумерках той же дорогой, как вдруг Витька тормозит нас и на чердак дома показывает: затвор, мол, щёлкнул. Мы падаем на землю, и тут же поверх наших голов трассёры. Ну, мы «шмеля» кинули, чердак всколыхнулся, послышались проклятья на чужом языке. Весь боекомплект гранат на тот дом извели, вернулись в лагерь налегке.
Прицельно стрелять мне выпадало редко. В основном палишь наугад, на случайный огонь. Но один раз, помню, моё умение сослужило большую службу.
Ходили мы в дальнюю разведку и в одном селе – надо ж так вляпаться! – попали под артобстрел «Градами». Если есть на земле адское мочилово, так это оно. Первое, что наступает, – глухота. Параллельно с ней теряешь ориентир. Потому что небо и земля взрываются. Одновременно. Нет, земля на секунду позже неба. Эти разрывы чувствуешь всей кожей – она натянута как барабан, и кажется, что весь сейчас лопнешь и уши вот-вот лопнут. Ноги не держат. И голова бухнет от приливающей к глазам крови, и её тянет вниз, вниз… к дрожащей земле.
Я лежал, схватившись за голову, а Старик бил меня ногами, тянул к перелеску. Снаряды накрывали дома один за одним, людей не было видно – либо сидели в подвалах, либо ушли раньше. Я кое-как поднялся, добрёл до зарослей. Обернулся – село полыхает. У крайнего горящего дома я увидел собачью будку, а рядом с ней на привязи бился взрослый щенок овчарки. Между нами было метров сто. Я выхватил у Старика автомат. Он орёт: «Куда?» Я оттолкнул его, упал на землю и навёл прицел. Щенок метался, не давал прицелиться, но я дождался момента и двумя выстрелами перебил поводок. И он, с опалённой шерстью, бросился к нам, такой же оглушённый, скулящий и тёплый.
Тузик прожил у нас несколько месяцев. Кривая овчарка с одним висящим ухом. «Смотри, как на тебя похож!» – подкалывали мы Витьку. Кормился он сам, добывал себе мышей, кротов из-под земли. Потому что у нас к зиме осталась одна сечка и макароны были за радость. Перед Новым годом заболел тощий длинный Курский, да как заболел – кровью харкать начал. Понятное дело, его сразу отправили в госпиталь, нам в палатке дезинфекцию устроили, хоть этого добра ещё было порядком. Но до меня пока не доходило, чем это кончится. Когда вернулся из очередной трёхдневной вылазки, злой, вымокший до последней нитки, и позвал «Туза! Туза!», а он не выскочил на зов, – тогда только понял. В кухонной палатке стояла сладковатая вонь, мне досталось немного бульона с кусочком серого мяса. «Ешь, не выёживайся», – сказал Старик. Для него это была вторая война, он знал, чем спасаться от туберкулёза.
И я съел. Бога на войне нет.
В тот же день мы получили приказ сниматься с места и идти на Грозный. Там шли бои, и наша задача была преградить путь боевикам. Но они прошли по головам, сквозь гранатомётный огонь и фугасы, положили немало наших. Я видел их лица, терять им было нечего.
Последний мой разговор со Стариком случился накануне боя, мы ночевали в ледяном бэтээре. Он рвался в город с самого начала, только и говорил о нём: что-то он там забыл, что-то мешало ему жить все те годы после. Рассчитаться с кем-то вроде надо было. Тогда я и спросил про брата, не встречал ли Старик его там. «Не видел», – ответил он. И оборвал разговор. На другой день его прошило автоматной очередью. А нам с Витькой удалось выйти из этого пекла без единой царапины.
В полдень мы подошли к Грозному, и кажется, впервые вечный туман рассеялся. Я взял бинокль и рассматривал то, что осталось от города. На солнце блеснул позолоченный крест. Православная церковь! Почти невредимая.
