Мы решились на вылазку на другое утро, хотя в условиях боевых действий самоволка каралась жёстко. Витька сказал, что одного меня не пустит. На улицах ни шороха, базар пуст, несколько кварталов лежали в руинах. Официально город не считался взятым, но чехов уже не было – все уходили, как могли. Церковь была открыта, шла служба, внутри мы увидели с десяток женщин. Должно быть, мы смотрелись дико – в брониках, касках и с калашами, но священник окропил и нас, и оружие. После службы мы подошли к нему. Молодой, в тёмном подряснике, отец Симеон выглядел бы нашим ровесником, если бы не борода. «Покрестить нас можете, батюшка?» Он назначил день, дал нам с собой яиц и сухого печенья – прихожане по-прежнему приносили дары. Мы вернулись в полк целы и невредимы, так никого по дороге и не встретив.
В назначенный день прийти нам не удалось – не умолкая, била артиллерия, с наших позиций мы наблюдали столбы чёрного дыма, скрывшего под собой всё, даже пламя. Потом мы вошли в город колонной. Наши написали на броне: «Мы вернулись» или что-то на вроде того, я особо не вчитывался. Для кого-то это и правда было возвращение.
В церкви Святого Георгия одна стена была разрушена полностью, купол зиял прорехами, но алтарь уцелел. Так он нас и крестил – под голыми балками, среди обломков кирпичей, считай, под открытым небом. И железный крестик, что он тогда дал, я ношу до сих пор, пусть меня с ним и похоронят.
С отцом Симеоном мы подружились. Полк ушёл на юг, продолжать войну, а наш батальон оставили обеспечивать тыл и поднимать город из руин. Я много времени в церкви провёл: вывозил мусор, клал новую стену. Госпиталь рядом восстанавливали. Прибывающие с юга раненые говорили: «Да у вас тут курорт!» Война шла своим чередом, но уже без нас.
Но окончательно мы поняли, что находимся в тылу, только когда приехал Валерий Николаевич. Я не сразу узнал в нём казанского Валеру Петряева, Петрушку, который подчинил себе Зуба и всю нашу банду. Как и тогда, он приехал на готовенькое – когда вся тяжёлая работа была сделана. Десять лет прошло? Меньше? Он сделался грузным, лицо ушло в красноту, но глаза были всё те же: брезгливые и колючие. Ну и костюмчик был не чета нашему камуфляжу – чистенький. И ботинки – боже мой, он приехал в ботинках! Где он ходить собирался этими ботинками? Я глупо скалился, стоя навытяжку в штабе. Взводный, тот же неутомимый Дымов, приставил меня к нему.
Так я нежданно-негаданно получил новое и, как оказалось, постоянное задание: сопровождать члена миротворческой комиссии в командировках по районам боевых действий.
Телохранителей у Валерия Николаевича было двое: один, кореец, носил пистолет Макарова, другой, бритый, – новейшую оптику, но в нужный момент ни тот, ни другой не смогли привести их в действие. Пистолет заклинило, а оптику бритый просто бросил, ушёл в отказ. Момент этот настал ровно через неделю после того, как я поступил в распоряжение Валерия Николаевича.
Мы двигались в районе Комсомольского, дорога сузилась и проходила сквозь недлинное ущелье. Кореец то и дело требовал от водителя прибавить газу, но из-за ям ехать больше тридцати не получалось. За поворотом путь нам преградили трое бандитов. Не вояки, оборванцы, видно, что измождены, в руках допотопные карабины. Кореец выхватил пистолет и стал им безуспешно щёлкать. Я не успел прикрыть, уложили его пулей, загалдели. Взял я корейца на руки, под мёртвым телом держу автомат. И пошёл прямо на чехов. Одной очереди хватило. Потом направил автомат вверх, палил по скалам. В ответ не было выстрелов, видать, никого в засаде не оставили. Мальчишки, лет шестнадцати.
Обернувшись, я увидел, как бритый, бросив оптику на землю, со всех ног бежит назад, мои пули отскакивали от камня и дождём сыпались вокруг него.
Я посмотрел на Валерия Николаевича.
– Чего ждёшь? Стреляй его, урода! – крикнул он зло.
И я поднял автомат и выстрелил бритому в спину, сам не знаю почему. Выстрелил в спину не врагу, а нашему парню, может быть, моему земляку, просто повинуясь властному голосу Хозяина.
Я сгрузил их трупы в машину. Оптику бритого Хозяин вручил мне.
– Будешь со мной ездить.
Он так меня и не вспомнил. Да и понятно, кто я был тогда. И кто я есть сейчас.
Хозяин приезжал раз в пару месяцев, обычно его сопровождали одни и те же люди, мы колесили по освобождённым районам, иногда забирались и в горы. Я как-то сказал ему, что в горах сильно небезопасно, можем нарваться конкретно. Он ничего не ответил. Ну, ясное дело, они там, в Москве, лучше знают, где опасно, а где нет. Может, и война уже кончилась, а нам пока не сообщают? Из тактических соображений. На дорогах я часто видел вооружённых чехов на джипах, спокойно едущих по своим делам. Опять включили режим «вне игры»?
В общем, за то время, что я его сопровождал, я увидел куда больше, чем за время боевых действий. В этом краю есть сады и чистейшие озёра, совсем мирные земли, без воронок, и дома без следов пуль на штукатурке. В переделки мы больше не попадали, Бог миловал.
