Я представил себе, как мать заходит в воду, как снимает с головы платок, как в последний раз шепчет наши имена – отчего-то я был уверен, что моё она прошептала дважды, а Виталькино – раз пять, не меньше. Я испытал прилив злобы, да такой, что глаза залило алым и горячим, аж вскрикнул. Схватил отца и с силой придавил к грязной штукатурке, раздавить хотел, размазать, чтоб осталась от него лишь вонючая лужа, которую можно подтереть тряпкой. Он икнул и затрепыхался, но силы были неравны. Я ударил его затылком об стену, и на этот звук, как на зов войны, выскочила она, рябая, в халате, и молча вцепилась. Я сбросил их обоих на пол, выругался и пошёл по лестнице вниз, бормоча в отцовской манере заклятия, что никогда больше не ступлю на порог этого дома.
Пусто, пусто кругом.
Не помню, где я ночевал. Ни эту ночь, ни следующую – ничего не помню. Кажется, нашёл кого-то из старых корешей, и он мне поставил в коридоре раскладушку. Не всех нашёл, это правда. Кто уже был на зоне, кто в земле. К бабке в деревню податься? Узнал, что померла, а дом разграблен.
Я помыкался в городе пару месяцев, перебиваясь случайными заработками, грузчиком в основном. Охранником не брали – места блатные все схвачены. Лакокрасочный завод закрылся, и в его корпусах теперь расположились казино и сауны. Я написал пару слов нашему старшине и неожиданно быстро получил ответ: «Приезжай, есть работа». И адрес в Ставрополе. Я тут же ночным поездом в Москву, оттуда – на юг.
Медкомиссия заняла полчаса. И после неё пустота наконец закончилась.
Я думал, что горы покрыты сверкающим снегом, но нифига: они покрыты туманом, и всё, что ты видишь, – это каменные выступы и расщелины. Иногда из расщелин стреляют, и тогда ты бросаешь туда гранату или даёшь автоматную очередь в ответ, смотря что у тебя в руках. Одну гранату я хотел оставить себе на всякий пожарный, но ребята подняли меня на смех – от неё ударной силы хватит разве только покалечиться. Так что лучше проверенного «АК» ничего нет. Так я с ним и сросся.
Поначалу оружия нам не давали. Предполагалось, что наш батальон не попадёт в зону боевых действий. Пару месяцев мы простояли в километре от жарева и видели только летящие на восток вертушки. Приказ отправляться пришёл в ноябре. Все были на нерве – хотелось пострелять, я это видел. Но когда первые выстрелы ударили по кузову нашего «ЗИЛа», прошили брезент – обычная дорожная засада, – я увидел у кого-то в глазах ужас, как у пойманной крысы, и инстинкт кинул их вниз на доски, а Витька заржал и, наоборот, высунулся по пояс наружу, тряс кулаком и ругался. Машина взревела, набирая скорость, нас неслабо тряхнуло, дорога была вся рытвинами. Я тянул Витьку за комок, но он вцепился в борт и продолжал орать, да так истошно, что я не слышал свиста пуль. Именно тогда я мельком, сквозь прорехи брезента, увидел пейзаж, среди которого пришлось потом жить три года – неровные рыжеватые скалы и островки кустов. Огонь шёл сверху. Когда Витька наконец умолк и обернулся к нам, я увидел, что у него отстрелено пол-уха и весь ворот залит кровью. Он довольно скалился.
Мы сделали остановку через час, когда прошли ущелье и выехали на равнину. Витька получил первое взыскание. Не хотел бы я оказаться на его месте.
«Ты больной, что ли? – спросил я. – Оно тебе надо, нарываться?»
«А ты чё, хочешь молчком сдохнуть? Как котят в мешке везут на убой – противно. Да пусть меня всего лишат, довольствия, отпуска, но вот так без звука от шальной пули отдать концы – не хочу. А уха мне не жалко, новое вырастет», – и заржал опять. Автомат у него забрали, и он с месяц болтался без оружия.
Позже я понял, что он сделал лучшее, что мог, – проорал свой первый страх в пространство, в чужие горы, считай, выкинул врагу в лицо. И успокоился. Те же из нас, кто в первом обстреле залёг под лавку, ещё долго не могли прийти в себя и вздрагивали от шороха.
В лагерь прибыли под ночь. Костры никто не зажигал. Тормоз караульный проверял бумажки, подсвечивая себе фонариком. Палатку разбивали в темноте, место нам определили неудобное – на склоне. С хозобеспечением оказалось негусто – выдали двухъярусные раскладные нары, топчаны, спальных мешков на всех не хватило. Хорошо, кто-то из наших, видимо, знающий, имел с собой походную печку, а то бы помёрзли в первую же ночь. Утром я огляделся: мы стояли на узком плато, справа горы, слева – долина с рекой и деревней по обоим берегам. Потом всё заволокло туманом, и этот туман вперемешку с изморосью стал нашим проклятием на долгие дни.
Туман был влагой и холодом – злее врага не найти. Припадая к земле, он превращал её в чавкающую жижу. Он заползал в палатку и лизал дрова, они коптили. Потом – в рукава бушлатов, студил кости. И наконец, из тумана могли выстрелить в любой момент.
