Иной вид представляют те места, где через несколько поколений исчезли всякие следы человеческого труда. Некоторые деревья особенно с рыхлой и мягкой древесиной, быстро вырастают до такой высоты, что становятся вровень с лесными патриархами; но как только люди покидают просеку, перестают расчищать ее, так на этом месте появляются побеги совершенно посторонних деревьев, кустов и других растений, стремящихся как можно скорее воспользоваться отсутствием человека, и тут опять в продолжение многих лет происходит между ними отчаянная борьба за воздух и свет; поэтому подлесок, пользующийся лучшим освещением, становится чрезвычайно роскошным, и пробить себе путь через него представляется необычайно трудным. Тут появляется множество различных пальм, в особенности масличных и рафий. За ними следует кустарник, т. е. растительность недавнего происхождения, до того частая, что попасть под ее тень в высшей степени затруднительно. Поэтому мы принуждены прорезывать настоящие туннели через эти массы сплошного молодняка, настолько частого, что, кажется, удобнее бы итти по его верхушкам будь они одинаковой высоты и плотности. Крепко-ствольные молодые деревья пробиваются вверх из этой трущобы и служат опорой бесчисленным новым лианам. Когда сквозь такую чащу прорезан туннель, босоногие пешеходы сильно рискуют напороться на шипы, колючки и острые расщепления отрубленных стволов, которые пронизывают ступню и обдирают ноги.
Таков характер кустарника, окаймляющего речные берега. Вдоль реки попадалось великое множество старых просек и заброшенных расчисток; но так как племена сообщаются между собой только водой (в челноках), то нельзя иначе пройти берегом, как прорубаясь шаг за шагом через непролазную заросль кустов.
На тех расчистках, которые заброшены менее года назад, происходят настоящие чудеса растительной жизни, несравненные по изобилию материала и по разнообразию видов. Шесты и подпорки бывших хижин, обугленные пожаром, становятся опорой для вьющихся и ползучих растений, которые своею яркой зеленью быстро окутывают малейшие выступы или разветвления и совершенно преображают пустырь, превращая каждый одинокий шест в великолепную колонну, каждую скучивающуюся группу шестов в грациозный павильон. Когда подпорки, высотой сажени в три, стоят по две в ряд, гирлянды зелени перебрасываются с одной на другую и образуют тенистый свод, многократно обвиваясь вокруг главной оси и стремясь то вверх, то вниз так, что сначала трудно догадаться, на чем держится такая громадная масса нежнейших цепких стеблей. В иных местах они образуют высокие башни, соединенные сводчатым коридором, чрезвычайно похожие на развалины какого-нибудь старинного замка, и вся эта воздушная постройка пестреет алыми и белыми цветами. Серебристые стволы гигантских деревьев, давным-давно поваленные рукою человека и обреченные на гниение, также густо обвиты зеленью и цветами, а их далеко распростертые и торчащие вверх ветви заплетены цветущими лианами в сотни рядов и производят впечатление яркозеленых облаков, нежные висячие края которых колышутся, когда поднимается легкий ветер, и разлетаются, как бахрома, или же волнуются, как огромные сплошные драпировки.
Проходя по лесу с караваном или останавливаясь на ночлег, я всегда был так озабочен положением людей, так отвлечен звуками их голосов, что мне некогда было углубляться в поэтические созерцания. Притом мы так часто голодали и переносили разные невзгоды, что нужно было всячески изощрять свое терпение и выносливость. Наше платье, еще годное для странствования по открытым местам, никуда не годилось в этих предательских кустах. Но когда мне удавалось несколько отдалиться от лагеря, уйти в сторону, так, чтобы даже не слышать людских голосов, и если можно было позабыть о гнетущих заботах и неудобствах, составляющих главную часть моего существования, так и врывалось в душу благоговение к лесу. Голос мой звучал торжественно, отдаваясь глухими перекатами, как под сводами собора. Я ощущал тогда нечто очень странное, почти сверхъестественное: отсутствие солнца, вечный сумрак, неподвижная тишина окружающего производили впечатление глубочайшей уединенности, отчуждения, которое заставляло озираться по сторонам и спрашивать себя, не сон ли это. Стоишь как бы среди населения другого мира: оно живет растительною жизнью, а я человеческою. Но окружающие меня великаны до того громадны, безмолвны, величавы, а вместе с тем безучастны и суровы, что даже удивительно, как мы друг другу чужды, тогда как между нами все-таки много общего. Мне казалось, что было бы естественно, если бы один из этих морщинистых, седых старцев, ровесников Мафусаила, обратился ко мне с важною речью или если бы какой-нибудь исполинский бамбакс, крепко вросший в землю, надменно вопросил, чего мне нужно и с какой стати я пришел в это собрание величавых лесных царей?
