Как я уже говорил, лес представляет собою подобие жизни человечества. Стоит хоть раз всмотреться в него, чтобы увидеть, что и в нем, как между нами, идет бесконечная смена тления, смерти и новой жизни. Я никогда не мог воздержаться от мысленной параллели между тем или другим явлением лесной жизни и какой-нибудь чертой из быта цивилизованных стран. Один раз мне запомнилось будничное утро, когда я, часу в восьмом, отправился через Лондонский мост в Сити посмотреть, что делается в эту пору с местным населением, и увидел целые вереницы бледных, малокровных, тщедушных, истощенных на работе, сутуловатых людей, шедших на горькую борьбу за свое жалкое существование. Здесь я видел живое их изображение: та же смесь молодости, силы и болезненной дряхлости. Одно дерево преждевременно высохло и поблекло, другое выпятило громадный нарост, третье по природе растет хилым, четвертое искривлено, пятому недостает питания, и оно вяло гнется, иные бледны и чахлы от недостатка воздуха и света, другие так слабы, что только и держатся опорою соседей или совсем свалились, подобно неизлечимым в госпитале, и удивляешься только, как они еще живы. Некоторые уже мертвы и погребены под грудами листьев, или служат рассадниками чужеядных, или стали жертвою истребительных насекомых. Одни сражены громовым ударом и с тех пор побелели, другие обезглавлены. Какой-нибудь ветеран, живший за много лет до того времени, когда христиане впервые побывали южнее экватора, лежит и догнивает во прахе. Но большинство все-таки стоит и пребывает: юность самоуверенна до дерзости, преисполнена изящества и грации, зрелый возраст спокоен в сознании своей силы, старцы гордо поддерживают свое аристократическое достоинство, и все одушевлены одним общим стремлением — жить, и жить как можно дольше. Мы видим здесь все оттенки человеческих типов, за исключением добровольного мученика и самоубийцы. Самопожертвование не свойственно деревьям, и из всех законов, завещанных тварям, им известны только два, а именно: «послушание выше жертвы» и «живите и умножайтесь» В Европе для меня ничего не было антипатичнее и безобразнее толпы в день призовых скачек, а потому и в дебрях Африки мне казалось особенно неприятным то, что ее напоминало: это эгоистическое стремление пролезть вперед, достать себе первое место, опередить товарищей на пути к теплу и свету на просеке и расчистке, заброшенной несколько лет назад.
Чу! колокол звонит, сейчас начинается скачка. Так и кажется, что слышишь топот сорвавшейся с места толпы, общую свалку, дикое гоготанье — «всякий сам за себя, к чорту слабых» — так и видишь эту возбужденную толпу, доведенную до белого каления, шумную суматоху, резкое различие между сильным и немощным и бессовестное пренебрежение к порядку и благопристойности.
Спрашивается, почему какие-то мелкие случайности в такой чуждой глуши, как девственные дебри первобытного леса, могут заставить человека вспоминать о далеких друзьях и их жилищах в Англии? Заунывный шум ветра в высоких древесных шатрах, трепетный шелест листвы живо напомнили мне один вечер, проведенный мною в замке, где я почти все время прислушивался к ужасному шуму рощи, населенной грачами, навевавшему на меня необъяснимую тоску и уныние. В другой раз, лежа в палатке, я все припоминал бурю в океане, ощущение непрестанного холода, жалкой беспомощности; а когда хлынул проливной дождь, и капли его, глухо барабаня по листьям, словно вторили похоронному маршу, мне чудилось, что я слышу кругом печальные отголоски тоскливых, неудовлетворенных стремлений, грустные песни без слов, песни о прошедших желаниях, неосуществленных мечтах, о любви и дружбе, не нашедшей выражения, и все это так ясно представлялось напряженному воображению, что я готов был расплакаться.
Некоторые лесные тайны со временем узнаешь даже без помощи профессора лесоводства. Нетрудно узнать, например, что масличная пальма, хотя и растет в сырых местах, но для полного своего развития нуждается в сильном солнечном освещении; что пальма рафия всего лучше растет у вонючих трясин, окаймленных камышами; что каламус вырастает среди густого кустарника, служащего опорой его гибкого стебля; что колючий феникс льнет к берегам реки, а веерная пальма совсем не выносит сырости. Но все же человеку, привыкшему к дубам и березам, к тополю и сосне и впервые попадающему в тропический лес, несколько не по себе в такой непривычной обстановке. Постепенно, однакоже, он так осваивается, что сразу может отличить, которое дерево с мягкой древесиной, а которое с твердой.
