– Он что-нибудь сделал? – Максим подался вперёд.
Не выдержав взгляда Эккерта, я потупила глаза, рассматривая носки туфель. Вытягивая из себя такие тяжёлые и болезненные воспоминания по крохотным фрагментам, я с трудом складывала их по порядку, переживая всё заново. Плевать, поверит мне Максим или нет, есть ли ему дело до моих проблем, посочувствует ли он мне, только желание рассказать обо всём хоть кому-нибудь сейчас было нестерпимым.
– Не успел, – я вытерла с лица предательские влажные дорожки. – Я сбежала от него, но, как оказалось, оставила дверь открытой, а какие-то парни воспользовались возможностью. Обнесли всю квартиру, избили соседа и… украли все деньги, что я успела накопить на жильё и юриста, который бы помог вытащить брата. Полицейский поначалу не поверил, что я не причастна к ограблению, и чуть не обвинил меня в сговоре с преступниками. Теперь ты понимаешь, почему я позвонила Марку? Я не искала лёгкого пути – мне просто не оставили выбора.
Мой голос сорвался, и я отвернулась, чтобы ненароком не встретиться с глазами Эккерта. Что бы я увидела? Он сейчас под такой дозой алкоголя, что в них могла отразиться только тупая отрешённость. Я оглядела комнату и с удивлением обнаружила накрытый белоснежной скатертью стол. Во мне бушевала такое возмущение, что я не сразу заметила утончённую сервировку из хрусталя и фарфора. Мясо, фрукты и бутылка дорогого вина – всё ждало своего часа и уже наверняка остыло.
Максим хотел меня видеть. После всего, что успел наговорить, думал, что я захочу с ним отужинать. Или хотел… что? Извиниться? Он?
– Да, я знал о тебе почти всё… – Я обернулась на голос. Максим снова отпил из горла, пропустив несколько капель мимо рта. – Но не это. Сухие факты на бумаге ничего не говорят о человеке. Возможно, я видел только то, что хотел… Я предложил, ты согласилась. Не сразу. Подумал, что цену себе набиваешь.
Его глаза чуть прищурились, но в них не было прежней злобы. Наоборот, обычно тёмные сейчас они будто просветлели и ярко блестели в мягком свете люстры.
– Когда я узнал, что в Риме ты виделась с Манцевичем, подумал, что он сумел заставить тебя сотрудничать с ним, наобещав золотых гор. Поэтому я подслушивал тогда твой разговор, думал, что ты сливаешь какую-то информацию. А ты, – он с тоской глянул на меня, – всего лишь позвонила брату. Ты его так любишь?
Я кивнула:
– Он самое дорогое, что есть у меня в жизни. И я пойду на всё, чтобы его вернуть.
Эккерт усмехнулся чему-то своему и провёл рукой по волосам, убирая их со лба.
– А что с ним произошло?
Я покачала головой, пресекая себя от дальнейших слёз.
– Когда наш дом горел, он прыгнул со второго этажа. Очень неудачно прыгнул. Внизу была бетонная площадка и каменные горшки для цветов. Паша ударился об один из них и повредил спинной мозг.
– Это лечится?
– Нет, – я вновь покачала головой. – Пока он находился в больнице, врачи сделали всё возможное. Две сложнейшие операции, месяцы терапии и никакой надежды. Не проходит ни дня, чтобы я не жалела о том, что меня в тот момент не было рядом.
– Будто ты могла что-то изменить…
– А вдруг? – я замолчала. Сколько раз я думала об этом, сколько расчётов провела в своей голове, пытаясь понять, смогла бы помочь брату выбраться или погибла бы вместе с родителями. И каждый сценарий неизменно приводил меня к благополучному исходу, хотя бы для Пашки. – Котельная была на первом этаже в правом крыле, а его комната на втором, далеко от эпицентра взрыва. Моя находилась рядом. Я бы помогла… Ему тогда было всего семь, он запаниковал, увидев огонь, и сначала заперся в спальне, а когда дым стал заполнять помещение, прыгнул с балкона.
Комната снова погрузилась в молчание. Оно было таким вязким и тяжёлым, что давило на плечи. Я хотела уйти, но ноги будто приросли к полу.
– А почему ты назвала его штурманом?
– Это такая игра. В детстве мы играли в пиратов. Я была капитаном, а Паша штурманом. С возрастом его прозвище только подтвердилось. Он по-прежнему тот, кто ведёт меня сквозь все невзгоды. И так будет всегда.
Если я боялась увидеть в глазах Эккерта безразличие, то сейчас испугалась того, что видела в них сожаление. Он ловил каждое моё слово, въедливо вглядываясь в лицо, изучая каждую эмоцию. Он переживал! Всё, что я рассказала ему, он переживал вместе со мной. Его голос был отрешённым, но глаза врать не умеют. Пусть сейчас он был под завязку накачен алкоголем, пусть он ничего не вспомнит на утро, но сейчас он скорбел вместе со мной. Смятение окатило холодной волной, захотелось спрятаться от пронизывающего взгляда – мне совсем не нравилось то, какие чувства он во мне пробуждал.
– Ты что-нибудь ел? – попыталась я переменить тему.
– Я пил, – Эккерт вздёрнул подбородок.
– Это я вижу. Тебе нужно что-то съесть, чтобы утром не было плохо.
– Да и пусть, – Максим махнул рукой.